Город

      То ли жарко, то ли стыло – не понять. Зато тревожно. Солнце вспыхивает то и дело на тротуаре и лестнице, режет глаза, мокрые улицы тонут в прозрачной, щекочущей, точно цветочная пыльца, дымке. Это осень, все осень. Самая несносная пора. Небо как надежда. Грязь как реальность.       За стеклянными дверьми видно пульсирующую городскую венку. Гул автомобилей кажется глухим и далеким, только все равно сидит в голове, не отпускает ни на минуту, отдается дрожью в висках, не дает сознанию отдохнуть. Хочется нажать на кнопку и спустить громкость до нулевой отметки. Но нет, она производителем не предусмотрена, идет только в дополнительной комплектации стоимостью в пройденный путь до просветления Будды и одно пирожное с шоколадной глазурью. А это слишком дорого.       Потому он отпивает из чашки, делает большой, натужный глоток, чтобы хоть на секунду заложило уши и зудящий, тошнотворный звук пропал. Горечь проталкивается по горлу и действительно помогает – но лишь на миг, такой короткий, что его и не заметить.       Он вздыхает и отставляет свой кофе. Бесполезно. Поскорей бы день закончился.       В магазине никого. Время от времени в стекольном фрагменте мелькают машины, но так быстро, что он даже не успевает угадать их марки. Ему все равно, только скучно. За сегодня он пьет уже второй американо, насчитывает сто семнадцать автомобилей и смотрит на часы двадцать четвертый раз. Ни покупателей, ни угрюмого шефа, ни капризной напарницы. Только он один и плотный, насыщенный запах ароматизированного чая и молотого кофе. Все вместе, в смеси оскорбительной, скандальней кровосмесительного брака. Стоит зайти – она ударяет в нос и царапает горло, оглушает, заставляет задохнуться. Но сам он уже ничего не чувствует. Человек ко всему привыкает. К этому тоже.       Только не смириться с гулким дыханием города, заполняющим улицы, комнаты, черепные коробки. Ему кажется, если он когда и сойдет с ума, то не от одиночества или мании преследования, а от этого монотонного, бесконечного шума.       Он выскочит из незастекленного балкона, разобьет голову о кирпичную стену, въедет на полной скорости в дерево, а машины с дребезжащим гудением будут проноситься мимо, и люди будут болтать, болтать, болтать о всякой несусветной глупости…       Дверной колокольчик звенит бойко, пронзительно, и он машинально оборачивается на звук. Вошедшая девушка чуть вжимает голову в плечи, сутулится, проскальзывая в помещение магазина и моргает, привыкая к другому свету. Встряхивается, как мокрая птица, откидывает волосы с лица. Сама как клубок шерстяных ниток – вязаная, круглая, плотная и чуть взъерошенная, и такая же серо-темная, неприметная. С ворохом вьющихся русых волос, бесформенной сумкой через плечо. Набитый до отказа пакет яблок в руках – единственное яркое пятно – крадет взгляд, отвлекает от лица.       - Здравствуйте, - окликает он ее максимально приветливо. – Вам чем-нибудь помочь?       Девушка встрепенулась, смотрит на него испуганно, потерянно. Торопливо и немного близоруко оглядывает ближайшие полки в поисках хоть какого-нибудь названия, чтобы выхватить его и кинуть этот мячик беседы в ответ.       - Да, простите, - отзывается, говорит так тихо, что ему приходится напрягать слух, чтобы различить слова. – У вас есть каркаде?       - Есть. Вам фасованный или на развес?       Она снова замирает, дергает ближайшую к лицу русую прядь. Дважды между костяшками, три витка на среднем пальце, один на указательном. Локон выпадает из ладони. Он сам не знает, зачем следит за этими движениями, зачем считает. Привычка, наверное.       - Давайте на развес. Сто грамм, больше не надо.       Он пожимает плечами, достает с полок нужную банку. Пока засыпает сухие, хрупкие красные лепестки в бумажный пакет, следит краем глаза за посетительницей. Та не смотрит в его сторону, даже на цифры на весах, снова откидывая волосы с лица и любопытно изучая разноцветные банки и подвески из деревянных бусин, гвоздики и палочек корицы. У нее оказываются мягкие черты лица, округлый кончик носа, искусанные губы и ярко-желтый кленовый лист воткнут между яблок, как нахальное солнечное знамя. Пять веснушек на левой щеке и три на правой. Он замечает их, когда называет стоимость, и она оборачивается на его голос с таким видом, будто уже успела забыть о его существовании и о своих покупках.       - Да, сейчас, - она потянулась к сумке, стала неуклюже копошиться в ней, путаясь в волосах, словно крошечный летний жучок. А ведь могла же заранее… Он не уловил момент, когда пакет в ее руках все же беззвучно лопнул и яблоки с упругим, звонким стуком рассыпались по полу, оббивая красные бока.       - Ой, простите! - девушка выпалила так же себе под нос или, скорее, под ноги, где покатились полукругами спелые плоды. Кажется, она больше испугалась созданного шума, чем расстроилась. – Сейчас соберу, извините.       Он молча перегнулся через стойку, с интересом наблюдая, как она, все еще опутанная растрепанными вещами и волосами, спешно собирает яблоки по полу. Ей не хватает рук, она собирает их в сумку, в подол темного свитера. Десять, одиннадцать, двенадцать…       - Дать вам пакет? – спрашивает он, то ли из вежливости, то ли из странной, неведомо откуда взявшейся симпатии.       Она поднимает на него взгляд. Ее прозрачные зеленоватые глаза распахнуты, смотрят все так же испуганно и неуверенно. Взгляд всполошенного воробья из облетевшего куста сирени.       - Да, пожалуйста, - робко кивает и тянется куда-то под стойку. Теперь он не видит ее, только все еще планирующий над полом кленовый лист. Тот держится из последних сил на слабом дуновении сквозняка, не хочет падать, терять свою желтушную гордость. Девушка поднимает его в последнюю очередь, уже смятого, бережно укладывает в новую пластиковую сумку поверх яблок.       Интересно, она выкинет этот лист или донесет до дома? Далеко ли ей идти отсюда?       Уже после он совершенно привычными жестами принимает у посетительницы деньги, лепит на пачку чая фирменную наклейку магазина. А потом вдруг пишет сверху свой номер телефона.       - Марк, - он протягивает девушке бумажный пакет, сдачу и чек, с внутренним удовольствием наблюдая, как непонимающий, смущенный взгляд переходит с его лица на номер и обратно. – Вдруг захотите заказать у нас что-то заранее, понадобится.       Он подмигивает ей, смешливо и почти провокационно, она хлопает ресницами, неуверенно мнет пачку в руках. Потом засовывает ее и сдачу в сумку, достает оттуда ручку и пишет рядок цифр на обратной стороне чека, оставляя крошечную бумажку на прилавке.       - Оля, - она хватается за ремень сумки, сжимая его, как утопающий – веревку, брошенную с корабля. – Простите, спасибо, я… - перебирает слова, сминая их в беспорядочный ком, и выскакивает из магазина, уносит с собой всю небрежность и тепло. Он провожает ее взглядом и, не глядя, не проверяя количества цифр, засовывает чек в карман.       Она четырежды попросила прощения и столько же раз откинула волосы с лица. Это может быть связано? Он все еще не знает, почему считал именно это.       Закручивает поплотней банку с красным чаем и сантиметр за сантиметром убирает с глаз следы недавнего беспорядка. Она даже одно яблоко забыла - он достал его из угла за денежным деревом. Девятнадцатое.       Он задумчиво берет уже забытую чашку и отпивает, глядя на солнечные пятна на асфальте. Надо же, пока она была тут, он перестал считать автомобили, проезжающие за стеклянной дверью. И кофе совсем остыл.