Рано или поздно ты будешь моей (Sooner or Later You're Gonna be Mine)

      – Господи, я, конечно, всякое слышал, но никогда не думал, что он правда так поступит. Как будто этот город и так недостаточно засран всем самым жестоким, ничтожным и нечеловеческим дерьмом, а теперь он еще и их в это втянул.       Фриск замерла, услышав, что пианист грубо бормотал себе под нос, и расчёска застыла посреди пряди. В этом клубе она выступала впервые, и, если честно, здесь не было нормальной гримерки, в которой выступающие могли привести себя в порядок или «окуклиться», как говорили владельцы баров – потому-то девушка и оприходовала дамскую комнату.       Переодевшись в мерцающее небесно-голубое платье по колено и ярко накрасившись, Фриск покинула уборную, оставив повседневную одежду в одной из сломанных кабинок, и, уже будучи на сцене, стала расчёсываться. Благо, в какой-то особо сложной укладке она не нуждалась – именно ради этого девушка постриглась под каре-боб. Минус одна лишняя проблема, о которой приходится волноваться перед выходом на сцену. Чуть пригладить, убрать волосы цветком – а зрители всё ещё считают, что выглядишь ты не меньше, чем на миллион.       Впрочем, не то чтобы Фриск было дело до мнения её фанатов. Всё, что ей было нужно – петь и получать за это деньги, а ещё – уходить домой прежде, чем в толпе начнётся очередная потасовка.       Последние несколько месяцев гангстеры всё чаще и чаще стали прерывать её выступления жестокими кровавыми побоищами. И из-за чего же? Да из-за всего подряд. У одних – конфликт из-за территории, у других неважно прошла покупка наркотиков, у третьих – неудачная сделка по передаче оружия. Но всё это, в общем-то, было не важно, ведь результат всегда был один и тот же: кого-то обязательно увозили в трупном мешке. Девушка к подобному всё ещё не привыкла, но определенно стала лучше и шустрее уклоняться от свистящих над головой пуль и кусков мебельной гарнитуры, летящих вслед.       В юности она ещё пыталась это отрицать, но теперь было уж слишком очевидно: её некогда очаровательный городок гнил заживо, разваливался на куски – в основном, благодаря преступным группировкам, захватывающим всё больше и больше районов. Доны и другие преступники правящего класса довлели над всем – от маленьких семейных магазинчиков до полицейских участков. Чиновники же стали живым воплощением коррупции, разодетые с иголочки в дорогие костюмы и приветствующие вас с невинной, благочестивой миной. А вот достойные, добрые и бедные люди страдали больше всех. Именно им приходилось платить за «крышу», а способов, позволяющих содрать с них ещё денег, становилось всё больше.       У каждого была своя цена расплаты. Ради денег люди страдали, терпели, иногда менялись – порой далеко не в лучшую сторону. Фриск прекрасно это понимала. К несчастью, она бессчетное количество раз наблюдала, как её старые, добрые друзья исчезали в мире легких денег и неожиданных, мгновенных смертей. За последний год на похороны девушка приходила чаще, чем на дни рождения. Только винить таких людей было не в чем.       Мир утопал в депрессии. Фриск не была профессионалом в своей среде, да и богатой не могла себя назвать. Обычно её звали на работу в обнищавшие клубы мелочные владельцы, чей бизнес разил дымом сигарет и крепкой выпивкой, аромат которых буквально впитывался в кожу. И не важно, как сильно она пыталась потом отмыть этот запах – усилий всегда оказывалось недостаточно.       Её слушателями были преступники второго сорта. Не то чтобы девушка судила об их статусе по толщине кошелька. На самом деле, все самые лучшие и прекрасные люди, которых она когда-либо знала, едва сводили концы с концами. И всё же богатый гангстер был не менее отвратителен, чем его прислужник: оба убивали ради денег и власти и оба причиняли боль невинным людям.       Фриск действительно нужно было валить из города куда подальше. Просто она ещё мало накопила. Хоть в подобных местах девушка была довольно популярной, платили здесь не ахти. Ей едва хватало на оплату аренды своей дерьмовой квартирки, счетов и «крыши», которую трясли с квартирантов местные полицейские.       Пианист, заметив её озадаченный взгляд, немного отодвинул занавес, чтобы девушка смогла как следует разглядеть сегодняшних посетителей. Чуть прищурившись, вглядываясь в сигаретный дым, что укрывал собой лица присутствующих, Фриск силилась заметить в толпе причину его возмущения.       – Задний ряд, последний столик – вот, что я имел в виду, дорогуша.       Она посмотрела на задние ряды и громко ахнула. Пианист же лишь усмехнулся, дав ей понять, что глаза отнюдь ей не врут.       Видеть в этом месте самого дона Ди было невероятным само по себе. Даже будучи никем в этом городе и не имея никакого статуса, Фриск поняла, кто он, всего лишь окинув взглядом. Босс, большая шишка, авторитет… и сам факт, что дон сейчас находился в каком-то засранном баре, поражал. Все знали, что старик предпочитает все самое дорогое и качественное, а его костюм мгновенно затмил собой грошовые обноски посетителей.       Однако, больше всего удивлял не сам дон Ди, а его спутник. Мужчина, сидящий рядом, был… мягко говоря, не местный. Приди он сюда в одного, от него бы очень быстро избавились. Но место рядом с доном обеспечивало ему своего рода неприкосновенность. И, честно говоря, посетители старались на него не смотреть.       – Слушай, он же… – начала было девушка, но смех пианиста её прервал.       – Ага. Теперь даже сам Дон приглашает монстров к себе в семью. Можешь в это поверить, дорогуша? Мерзкие чудовища. Пф… Поступать так – огромная ошибка. Его же тогда совсем уважать перестанут. Монстры... Теперь этот город действительно пал настолько низко, насколько это вообще возможно.       Фриск нахмурилась, но продолжила наблюдать, даже несмотря на то, что ей казалось это немного неправильным. Среди её знакомых были представители других рас, и, даже если монстры и принадлежат к другому биологическому виду – это вовсе не означало, что на них можно беспрепятственно пялиться – однако, девушка ничего не могла с собой поделать.       Конечно же, она слышала о монстрах, проживающих в городе по соседству, и, разумеется, знала, что они отличаются от людей не только внешностью, но и обычаями, поведением. Однако увидеть одного из них воочию… что же, это было достойной причиной, чтобы взглянуть еще раз.       Монстр был просто огромным: выше самого высокого человека, которого Фриск когда-либо встречала, и, помимо того – массивнее, крупнее. Он не был тучным, но его невообразимую массивность нельзя было списывать со счетов. На его фоне телохранители дона выглядели убогими, хиленькими дворовыми мальчишками.       Костюм монстра был даже более впечатляющим, чем костюм дона – насколько это вообще возможно. Пиджак, фетровая шляпа и брюки – черные, а вот жакет – пленительно-красный. Девушка не слишком-то любила этот цвет, но пришлось признать: у монстра есть свой вкус и стиль. В зубах скелет зажал толстую сигару, от которой шел довольно странный дым, не серый, как это обычно бывает: багряная дымка клубилась диковинными завитками и узорами, прежде чем бесследно раствориться в пустоте.       Однако его внушительность и одежда не шли ни в какое сравнение с его обличием: лицо украшала столь же огромная, как и он сам, улыбка и ярко поблескивающий, вопреки приглушенному свету софитов, золотой зуб, который отдавал бликом, стоило монстру лишний раз повернуться.       – Ебаный урод, – пробормотал пианист и отпустил занавес.       Прежде, чем поношенная красная ткань закрыла ей обзор, Фриск вдруг почувствовала, как душа ушла в пятки. В последнюю секунду скелет повернулся: красные огоньки в больших глазницах мигнули, и их взгляды встретились. Вынув сигару костлявыми пальцами изо рта, он подмигнул девушке. Она тут же быстро отошла вглубь сцены, благодаря бога, что теперь её скрывает занавес. Этот взгляд… Фриск всё никак не могла понять, почему от столь дружелюбного жеста у неё по спине пробежали мурашки, однако, она почти сразу же открестилась от этой мысли.       «Не важно», подумала девушка. «Я не стала бы с ним говорить, даже будь у меня такая возможность, так что это абсолютно не важно».       Пианист сел за инструмент, хрустнув пальцами и взглянув на Фриск. Девушке определенно не понравилось, как его блуждающий взгляд на какое-то время застыл в районе декольте. Она раздраженно взглянула на него, сложив руки на груди. На что парень лишь равнодушно пожал плечами:       – Эй, не облапал же. Смотреть законом не запрещено.       Нужно было валить из этого города. Куда угодно, где бы только дым от сигарет и ружей не встречал бы её каждое мгновение прожитого дня. Где людям по-настоящему есть дело до убитых покойников. Может, когда Фриск сможет накопить достаточно денег, то у неё получится переехать в деревню. Заживет себе счастливо в милом домике, займётся садоводством. Она всё не могла вспомнить, когда в последний раз видела на улице цветы.       Девушка слабо улыбнулась. Мама всегда говорила, что хотела бы заняться садоводством, еще когда Фриск была маленькой, и…       – Кстати, о птичках: говорю тебе, дон действительно совершает огромную ошибку. Пришел один – придут и другие. Вот увидишь. Это я к тому, что... просто посмотри, что стало после того, как мы начали пускать сюда черномазых…       Девушка почувствовала, как в груди кольнуло от ярости.       – Почему бы тебе не засунуть свою точку зрения сам знаешь куда и не приготовиться к выступлению? Раз здесь Дон, лажать нам нельзя. А то мне кто-то говорил, что в игре на этой штуке ты не очень-то и хорош, – сказала она, ткнув пальцем в фортепиано.       Разумеется, Фриск блефовала. Девушка совершенно ничего не знала об этом парне, но это не мешало ей испытать самодовольное удовлетворение, наблюдая за тем, как выражение лица пианиста переменилось с дерзкого и высокомерного на злобное и презрительное.       – Ох, благородная, блядь, нашлась, вы только гляньте, – пробормотал он, достаточно громко, чтобы его услышала она, но не люди за занавесом. – Вот из-за таких как ты в нашем мире дохера проблем. Из-за того, что ты и тебе подобные так с ними так якшаются, они и начинают требовать, чтобы с ними так обращались абсолютно все...       Фриск улыбнулась и продолжила расчесывать волосы, подвывая себе под нос песенки, которые собиралась сегодня исполнять. Хотя, ей даже нравилось: когда кто-то сыпал в её адрес подобными оскорблениями, девушка ощущала себя кем-то более значимым, чем просто потрепанной жизнью певичкой, выступающей на радость убийц и преступников.       Больше они не заговаривали друг с другом, и Фриск продолжала поправлять прическу ровно до тех пор, пока толпа не стала потихоньку затихать.       «Настало время шоу», безрадостно подумала она, явно недовольная тем фактом, что сейчас вообще стоит на сцене.       Занавес раскрылся: раздражающий прожектор чуть было её не ослепил, и фортепиано заиграло раньше, чем девушка пришла в себя. Тем не менее, с присущей ей легкостью Фриск исполнила первую песню, и, к её разочарованию, пианист даже ни разу не сфальшивил. Всё-таки парень хорошо знал свой инструмент. Жаль только, что он был расистской залупой.       Вообще девушка любила музыкантов. Через их руки и голоса рвалась страсть, и все они желали стать кем-то большим, чем сейчас. Как и Фриск, многие мечтали уехать из города и жить там, где спокойно и хорошо.       Будучи еще совсем юной и воспринимая пение как свою будущую карьеру, она мечтала выйти замуж за доброго и нежного музыканта. Они оба стали бы знаменитыми и пели бы только в лучших клубах, у них обязательно были бы дети, которые так же, как и их родители, любили бы музыку, пели и играли бы на инструментах, и…       И Фриск никогда не думала, что однажды будет так сильно ненавидеть талант, который когда-то с такой нежностью лелеяла. Свет прожектора всегда был слишком ярким, клубы воняли кровью и выпивкой, а аплодисменты представляли собой преимущественно развратные и непристойные возгласы о её фигуре.       Девушка была слишком слаба для этого города. Она прекрасно это знала и понимала, но, к счастью, об этом не знали окружающие. Отец как-то сказал: «Если ты проявишь слабость перед бандитом или преступником, он сожрёт тебя живьём». Фриск никогда не сомневалась в тех словах.       Как только первая песня закончилась, раздались внушительные, громкие аплодисменты. Девушка выдавила из себя улыбку и послала в толпу воздушный поцелуй.       Теперь, уже привыкнув к ослепляющему свету софитов, она посмотрела на посетителей. Смрад размывал лица, но её взгляд мгновенно приковала багряная дымка вокруг скелета. От встречного взгляда монстра перехватило дыхание – столько силы эти глаза таили в себе. Его взор был таким… пронизывающим: мужчина не отводил от неё глаз. Даже когда дон тихо заговаривал с ним по делу, скелет отвечал, не прерывая при этом зрительный контакт.       Фриск нервно сглотнула и продолжила:       – Какая сегодня у нас чудесная публика! Я хотела бы воспользоваться возможностью обратиться лично к мистеру Ди и поблагодарить его, что он удостоил нас своим присутствием и перетерпел мои кошачьи визги, которые я называю пением.       По ушам ударила волна грубого смеха и аплодисментов. Старый дон помахал толпе, а затем и девушке. Борясь с чувством тошноты и мысленно сражаясь с собой, дабы подавить ухмылку, Фриск послала воздушный поцелуй лично ему – тому, кто изжил со свету несчетное множество людей – вне зависимости от их вины или принадлежности к его семье.       «Мне действительно надо валить из города», решила она для себя, продолжив петь.       Из-за того, что не могла толком сконцентрироваться, девушка чуть было не сфальшивила: красные огоньки глаз скелета померкли, стоило Фриск послать дону Ди воздушный поцелуй.

***

      Как только она закончила выступать, то покинула сцену, задержавшись ненадолго лишь для того, чтобы поприветствовать ребят из джаз-бэнда, которые выступали сразу после нее. Помахав ей на прощание, они принялись играть резвую, звучную музыку, которую, однако, назвать непристойной или вульгарной язык не поворачивался.       Войдя в совершенно безлюдную уборную, девушка улыбнулась про себя (все посетительницы очень ждали выхода джаз-бэнда из-за их нынешней и, в перспективе, будущей популярности – потому-то в туалете и было так пусто) и зашла в сломанную кабинку, где оставила одежду на свой страх и риск.       «Похоже, хорошие люди в этом мире ещё остались», подумала она, обнаружив свои вещи на прежнем месте и сняв ужасно узкое голубое платье, а затем сменив последнее на нечто более удобное. Ткань мешковатого, вязаного, в сине-розовую полоску платья была теплой и приятной на ощупь. Фриск на автомате запихала голубое платье в сумку и, покинув кабинку, взглянула на себя в зеркало, звучно вздохнув.       Как много макияжа. Не поймите неправильно: иногда она красилась, но сейчас румяна были слишком яркими, синие тени – слишком насыщенными, красная помада – чрезмерной. Однако такой макияж требовали владельцы клубов. Того же жаждали и зрители-мужчины.       С невнятным бурчанием девушка включила раковину, чуть намылила руки и стала с усердием отмывать лицо от косметики.       «Мне нужно отсюда выбираться», в который раз подумала Фриск, продолжая упорно смывать макияж ровно до тех пор, пока ее кожа совсем не покраснела от трения.       Она не услышала, как открылась дверь в уборную, и обернулась лишь когда почувствовала тяжелые шаги.       Пока девушка разглядывала огромного, загородившего проход скелета, с её лица продолжала стекать намыленная вода. Рот открылся сам собой, и Фриск заметила это только, когда горький, липкий привкус мыла обжег язык. Быстро поджав губы, она шагнула назад.       Не вынимая руки из карманов, монстр оценил девушку взглядом. С каждой секундой его улыбка становилась шире. Золотой зуб угрожающе сверкнул отблесками ламп. Мужчина сделал шаг вперед – прямо к ней.       «Нет… Пожалуйста…», мысленно умоляла Фриск, выставив перед собой руки в слабой надежде создать хоть какую-то преграду между собой и монстром, что был по крайней мере на две головы выше неё.       Существовала всего одна-единственная причина, почему мужчина мог зайти в женскую уборную – девушка узнала её, когда только-только начинала свою карьеру. Парень, что на неё тогда набросился, тоже был довольно здоровым. Схватил её, прижав к двери кабинки – и уж точно сделал бы намного больше, если бы не одна из посетительниц бара, которой понадобилось поправить макияж. Когда та позвала охрану, мужчину «вывели» из бара. «Вывели», избив и чуть не прикончив.       Фриск открыла рот, чтобы позвать на помощь, но музыка джаз-бэнда прорывалась даже через дверь, давая понять, что шанс быть услышанной был уже давно упущен.       Она посмотрела на него и попыталась улыбнуться. Девушка понятия не имела, как отговорить его от того, что монстр намеревался с ней сделать. И даже в поражающем разум страхе Фриск нашла минутку удивиться, как вообще скелет собирается это реализовывать (прим.переводчика: Ну вы поняли ;3). Однако любопытства, чтобы это выяснять, ей однозначно недоставало.       – Послушайте, мистер, мне не нужны проблемы…       Чувство страха прервало её на полуслове: скелет вытащил руки из карманов и потянулся во внутренний карман пиджака.       «Я ошиблась», ужас уже пожирал девушку изнутри. «Он меня не изнасилует – он меня убьет!»       Он вытащил руку, и Фриск закричала, отступив назад и упираясь в стену уборной. Она ожидала увидеть пистолет или нож, но вместо этого монстр достал сигару.       Скелет усмехнулся, взглянув сначала на сигару, а затем на девушку.       – Не любишь курильщиков, куколка? Понимаю, мерзкая привычка, – его голос был низким и грубым, но Фриск отчетливо слышала в каждом его слове насмешку и удовольствие от происходящего.       Монстр убрал сигару обратно в карман и немного наклонился к ней. Огоньки его глаз ярко сияли – и это делало его ещё ужаснее.       – Прости, что зашел на женскую территорию – просто хотел разрешить одну маленькую проблемку, возникшую между нами.       Девушка промолчала, но нахмурилась: у неё никаких проблем с ним не было. Фриск ничего ему не сделала, так что и «проблемки» просто быть не могло.       – Видишь ли, куколка, я заметил, как ты на меня пялишься.       Она почувствовала, как от стыда на лице загорается румянец. Так вот в чём дело. Должно быть, его оскорбил её настойчивый, изучающий взгляд. Ну, конечно: скелета это выбесило, и тот решил ткнуть девчонку носом в её невоспитанность, пускай и припугнув. Но, по крайней мере, он не причинил ей боль… пока что.       Девушка ничего о нём не знала – кроме того, что он был монстром и сидел рядом с Доном и ему подобными. И ничего хорошего это не сулило.       И ещё она знала, что не может позволить себе ещё раз оскорбить его, так что Фриск глубоко вздохнула и выдала свою самую красивую улыбку. Всеми фибрами души она верила, что сможет спокойно поговорить с ним и при этом не огрести.       – Послушайте, мне очень жаль, что…       – Правду сказать, я первым начал пялиться. И мне понравилось то, что я увидел.       Страх изнасилования снова всплыл в голове девушки. Та украдкой взглянула на дверь за спиной монстра. Он казался здоровым и неповоротливым – возможно, ей удастся проскользнуть мимо… возможно…       Массивный скелет жестом указал на свой богатый костюм, тогда-то Фриск и заметила обилие колец на его костлявых пальцах. Золотых – таких же, как его зуб, и так же раздражающе поблескивающих.       – Так скажи мне, куколка: нравится ли тебе то, что видишь ты?       Она не ожидала подобного вопроса, но её мозг мгновенно выдал множество причин, почему ей это не нравилось. Этот мужчина явно был преступником высшего разряда, постоянно ошивающимся с убийцами. Кичился своим богатством. Насквозь провонял дымом и кровью.       И когда девушка открыла рот, всего одно слово слетело с её губ. А ведь она совсем не хотела его произносить. Совсем, правда. Она не была дурой – просто сдержать себя не смогла.       – Нет.       Алые огоньки в глазах монстра исчезли, и в следующий же миг огромные костлявые руки уже крепко сжимали женские плечи, прижав Фриск к стене.