Субмарины неба

…На закате, когда прощальные лучи клонящегося к горизонту Солнца багровыми тонами расписали острые вершины Альп, “Куражье” осторожно выбрался из своего ангара. Легкий вечерний бриз, прилетевший со стороны моря, плавно покачивал его громадное, наполненное водородом тело, протянувшееся на сто двадцать метров от округлого носа и до увенчанной треугольным оперением кормы. Двести солдат причальной команды удерживали упрямо рвущийся вверх корабль у земли, пока вся его команда – девять аэронавтов в плотном меховом обмундировании – выстроилась у передней кабины. Вернее, восемь. Девятый, помощник моториста Франсуа Росси, только сейчас, запыхавшись, занял свое место в строю. - Тебя только за смертью посылать! – раздраженным шепотом приветствовал его моторист 1-го класса Морис Девалье. Высокий, худощавый механик мрачно воззрился на опоздавшего, - Где тебя черти носят? Не слышал – построение?! - Что, малыш, - ехидно подмигнул навигатор Лежер Дюран, - день прошел с, хм, пользой? И как там эту “пользу” зовут, а?... Франсуа смущенно подтянул воротник, пытаясь спрятать пылающие щеки, и багровый засос на шее, явно оставленный отнюдь не нежными девичьими устами. Дюран “понимающе” хмыкнул, его тонкие губы чуть подрагивали в безуспешных попытках сдержать усмешку. От дальнейшего позора Франсуа в последний момент спас стрекот автомобиля. Небольшой, изрядно запыленный “Ситроэн”, сверкнув фарами, прокатился по летному полю, и, скрипнув тормозами, замер в полусотне метров от громады дирижабля. Мотор, рыкнув последний раз, стих. Хлопнула дверь, и высокий, худощавый офицер в плотно запахнутом пальто, неловко выбрался из тесного салона. - Смир-р-на! – оглушительно рыкнул капитан Фабиан. Аэронавты замерли, вытянувшись по струнке. Поправив высокую фуражку и тщательно отряхнув дорожную пыль с длинного плаща, полковник Николя Вильбау выпрямился и оценивающе окинул взглядом замерший экипаж. - Вольно, - негромко скомандовал он. Аэронавты чуть расслабились, но все же продолжили стоять навытяжку. На всякий случай. - Как вы уже знаете, господа, - начал без предисловий полковник, на мгновение покосившись на массивный корпус воздушного корабля, - восемь дней назад, наша армия развернула решающее наступление, с целью окончательно вытеснить итальянцев из альпийских предгорий. Пока что нам сопутствует успех: итальянский фронт прорван, и их силы отступают в беспорядке. Однако исход кампании все еще не решен. - Итальянцы, - все тем же негромким, монотонным голосом продолжил он после короткой паузы, - подтягивают сейчас к Турину все резервы, которые только могут наскрести. По данным разведки, они также обратились к своим германским и австрийским союзникам за помощью, и австрийское командование уже согласилось перенаправить в Северную Италию четыре дивизии с русского фронта. Их прибытие может... осложнить наше положение, поэтому на воздухоплавательные части Aeronautique Militaire возлагается задача, в свою очередь, осложнить положение им. Экипаж вообще, и Франсуа в частности, слушали с почтительным вниманием, хотя речь полковника едва ли содержала что-либо, прежде им неизвестное. “La offensive Grande” Огустина Жерара не так чтобы совсем уж стало секретом полишинеля, но то, что Франция готовит решающее наступление на итальянском фронте, давно уже было ясно всем. Кроме, разве что, самих итальянцев. С того дня, когда покушение в Сербии положило начало этой немыслимо затянувшейся войне, Италия оставалась постоянной головной болью для Третьей Французской Республики. Еще с прошлого столетия, Италия была связана союзным договором с Германией и Австро-Венгрией, и власть предержащие Итальянского Королевства никогда не скрывали своей бесконечной зависти в отношении средиземноморского могущества и обширных колониальных владений Франции. И хотя в начале войны существовала определенная надежда, что давние противоречия с Австро-Венгрией и страх перед могуществом британского флота удержат Италию в стороне, убедительная победа немцев в морской битве при Скарборо, в декабре 1914, поставила на всех надеждах жирный – тевтонский - крест. - ...Вашей основной целью станут железнодорожные узлы к юго-востоку от Турина, - полковник коротко кивнул в сторону альпийских склонов, - Главный поток итальянских подкреплений и припасов движется через Алессандрию, Тортону и Пьяченцу, - эти названия тоже повторяли на брифингах столько раз, что Франсуа, пожалуй, мог бы показать их на карте с завязанными глазами. - Любой ущерб, любая помеха нормальному движению через эти пункты означают несколько тысяч макаронников, которые не попадут вовремя на фронт, и несколько тысяч снарядов, которые не полетят в наших парней. Это Франсуа понимал прекрасно. Воздушные рейды – самое новое средство ведения войны, порожденное двадцатым столетием - редко когда непосредственно причиняли большие разрушения. Даже самые крупные из существующих дирижаблей (не говоря уж о так называемых "тяжелых" аэропланах-бомбардировщиках) не могли нести больше нескольких десятков бомб. Но косвенный урон более чем оправдывал себя. Воздушные тревоги, реальные и ложные, вмешивались в ритм жизни вражеского тыла; затемнения и эвакуации нарушали работу фабрик и заводов, мешали нормальному движению транспорта. Сотни орудий, прожекторных установок и тысячи подготовленных артиллеристов срывались с фронта исключительно ради того, чтобы, бессмысленно целясь в небо, вселять зыбкое чувство защищенности в сердца жителей городов. И это вполне оправдывало затраты и риски на поддержание небольшого флота воздушных кораблей. Во всяком случае, с точки зрения самих аэронавтов. - …не ожидают, скорее всего, - продолжал, тем временем, полковник Вильбау, - Флотские авиаторы позавчера неплохо отработали по побережью и Риму, прибавив к древним руинам несколько более новых. Итальянцы, скорее всего, будут вновь ждать визита от парней де Вилларда, а не от нас. Кроме того, по словам разведки, макаронники отзывают зенитные батареи на фронт, пытаясь восполнить потери артиллерии. Это все. Вопросы, господа? - Никаких, mon colonel! – окинув вопросительным взглядом свою команду, отозвался капитан. - В таком случае, приступить к выполнению, господа. И, - полковник чуть усмехнулся, поправив фуражку, - Попутного ветра и чистого неба, парни! - Так точно, mon colonel! - отсалютовав, капитан Фабиан развернулся к остальным аэронавтам, - Экипаж, по местам! Готовность к взлету через десять минут, - и первым ухватился за ступеньку лестницы, свисающей из носовой кабины. Построенный заводами "Астра-Торрес", AT-18 "Куражье" был дирижаблем полужесткой схемы. Единственной по-настоящему жесткой частью его конструкции была треугольная ферменная балка, протянувшаяся на всю длину вдоль киля воздушного корабля. Именно она придавала ему продольную прочность, недостижимую для мягких дирижаблей – едва ли более чем просто надутых водородом аэростатов с мотором - и именно к ней крепились обе кабины экипажа, обшивка корабля и наполненные водородом баллонеты в ней. Полный объем "Куражье" составлял двадцать две тысячи кубических метров несущего газа. Не слишком уже много по меркам третьего года войны, но все еще достаточно впечатляюще. Почти не уступая размерами германским цеппелинам, французский корабль все же не имел их впечатляющей продольной прочности - но не имел также и их тяжелого сплошного каркаса, и его полезная нагрузка была гораздо больше. Сейчас, снаряженный бомбами, горючим, балластом и всем необходимым для тысячекилометрового ночного рейда, он нетерпеливо натягивал привязные канаты, словно боевой жеребец... нет, все же скорее, боевой дельфин, несущий на себе спартанского воина, упрямо рвущийся в атаку. Франсуа оказался у трапа третьим, но пришлось уступить очередь старшинству, пропуская вперед Девалье. Все еще недовольно зыркая на своего помощника, моторист с нарочито нейтральным выражением лица вскарабкался в гондолу. Франсуа сделал попытку проскочить за ним, но на этот раз Дюран оказался быстрее, со смешком ухватившись за ступеньку перед тем, как на ней сомкнулись пальцы юноши. Фыркнув что-то вроде “c’est la vie”, жилистый, гибкий штурман легко вскарабкался – скорее, взбежал – по лестнице, и Росси ничего не оставалось, как последовать за ним. Несмотря на впечатляющие размеры "Куражье", обе его кабины экипажа были довольно-таки тесными. Солидную часть места в передней занимал мотор - трехсотсильный "Салмсон", модель 2A9, сверкающий отполированными головками восемнадцати цилиндров. Две пары приводных ремней тянулись от вала двигателя к огромным пропеллерам, закрепленным на выносных кронштейнах по бокам гондолы. Перед моторным отсеком, отделенная от него лишь тонкой фанерной перегородкой, располагалась рубка управления, по совместительству также являвшаяся радиоцентром и штурманской. Радист Анри Рожье уже сидел на своем привычном месте, нацепив на голову дугу микрофона и, казалось, полностью отрешившись от окружающего мира. Морис уже двигался вокруг мотора в привычном, отработанном до мелочей ритме, проверяя контакты запальных свечей, открывая крышки масленок и тщательно изучая топливные шланги. Франсуа, привычно подхватив со стеллажа помятую жестяную лейку-масленку, присоединился к нему. Вдвоем, они быстро убедились в идеальной исправности двигателя: не то, чтобы в этом были какие-то особые сомнения (двигатель полностью перебрали и несколько раз проверили еще в ангаре), но в воздухе предосторожность никогда не бывала лишней. Приготовления не заняли много времени. Дирижабль проверяли и перепроверяли все последние сутки, сначала механики аэродрома, затем его команда, и последняя проверка была уже почти формальностью. Спустя несколько минут, капитан Фабиан выслушал по переговорной трубе последний доклад из кормовой гондолы, окинул взглядом стоявших на своих постах аэронавтов и прочистил горло. - Полная готовность! – провозгласил он, - Месье Жени, каков корабль? - Чуть легковат, по-моему, - отозвался рулевой, пробуя штурвал и тяги, ведущие к клапанам выпуска газа и сброса водяного балласта, - Тянет канаты, но не больше чем на полсотни килограмм. Сойдет. - Значит, сойдет, - решил капитан. Еще раз окинув взглядом кабину, он наклонился к переговорной трубе и громко возгласил: - Полная готовность к взлету! - затем, перегнувшись через боковое ограждение, сложил руки рупором, и прокричал причальной команде:- Отдать кормовые швартовы! Повинуясь приказу капитана, половина солдат отпустили свои канаты, высвобождая огромный хвост корабля. Палуба под ногами качнулась, чуть наклонившись вперед; легкий вечерний бриз развернул "Куражье" словно гигантский флюгер, плавно выписав дугу вокруг носового крепления. - Моторы – холостой ход. Ухватившись внезапно вспотевшими ладонями за приводную рукоять, Франсуа рывком крутанул ее, проворачивая массивный вал мотора. Сухо затрещало магнето; Морис перекинул рубильник, послав живительную искру в головки цилиндров. Мотор лениво кашлянул пару раз, но никакого желания завестись не проявил. Стиснув зубы - и почему-то, вновь покраснев - Франсуа с силой крутанул рукоятку снова. С утробным рокотом, могучий "Салмсон" 2A9 пробудился к жизни, рыча, стрекоча, и яростно выплевывая густые облачка горячего сизого дыма. Заработали потолочные вентиляторы, вытягивая дым и гарь в ведущие наружу патрубки выхлопных труб. Пол под ногами мелко завибрировал; восемнадцать цилиндров “Салмсона”, двумя блоками расположенные вокруг его вала, яростно стрекотали в унисон, под аккомпанемент бодрого журчания воды в жидкостном радиаторе. Привычный запах бензинового дыма, горячего металла, нагретого масла заставил Франсуа привычно же чихнуть, смущенно прижав перчатку к носу. - Отдать носовые. Малый вперед. Последние канаты упали, и освобожденный “Куражье” словно ожил, выровняв нос и плавно, лениво качнувшись с боку на бок. Звякнул машинный телеграф; Морис включил передачу. Лопасти передних винтов пришли в движение, сначала медленно, затем все быстрее и быстрее… Протяжный гул рассекаемого винтами воздуха сплелся воедино со стрекотом мотора и негромким поскрипыванием балок и тросов в огромном корпусе над головами. Плавный дрейф воздушного корабля прервался; затем сменился целеустремленным, управляемым движением вперед, (составляющим, в общем-то, саму сущность идеи дирижабля) когда задняя пара пропеллеров на кормовой гондоле тоже включилась в работу. - Рули на подъем. Сбросить удерживающий балласт. Звонко лязгнули раскрывшиеся клапаны, и с оглушительным рокотом двести литров водного балласта водопадом хлынули из-под киля корабля. Поле аэродрома, поблекшие от дождей крыши ангаров за иллюминатором словно провалились вниз; ставший легче на две сотни килограмм, “Куражье”, с трудно представимой для его громады стремительностью, взмыл в вышину. Стрелка альтиметра на передней стенке кабины рывком прыгнула сразу на десяток делений, наконец, замедлив бег у цифры "250". Жени плавно потянул на себя штурвал, одновременно проворачивая его вправо. Палуба под ногами снова наклонилась, на этот раз - назад и чуть вправо, когда хвостовые рули корабля отреагировали на движение штурвала. Приподняв массивный, закругленный нос, "Куражье" продолжал подниматься; теперь уже не за счет избытка подъемной силы газа в огромном теле, но, подобно аэроплану, за счет работы моторов и аэродинамической силы, поставленных на подъем рулей. Стрелка альтиметра уже не столь быстро, но все же ползла вверх, миновав цифру “300”. Улучив минутку, Франсуа выглянул в приоткрытый иллюминатор. Встречный ветер за бортом мгновенно взъерошил его короткие, постриженные по уставу, но все равно непокорные волосы. Франсуа не обратил на ветер внимания, глядя вниз, на зеленое поле аэродрома и человечков-муравьев на нем. Под килем дирижабля неторопливо проплывали крошечные с высоты коробочки домов, ровные линии зеленеющих виноградников. Чуть в стороне виднелись шпили церквей и пламенеющие в лучах заката черепичные крыши маленького южного городка с напевным прованским названием. Франсуа смотрел на проплывающий под ним мир, но мысли его витали далеко. Это был, разумеется, далеко не первый раз, когда он поднимался в воздух, и даже не первый раз на "Куражье". Но то прежде были учебные или практические полеты - и даже когда в них возникали рискованные ситуации (а жизнь аэронавта была неотделима от риска), причиной их всегда были природные явления, или капризы сложной, нуждающейся в постоянном внимании техники. Случайности, лишенные злой воли. Сейчас же, он участвовал в настоящем воздушном рейде, против настоящего неприятеля. Неприятеля, который приложит все усилия - разумные, целенаправленные усилия - чтобы Франсуа не пережил этот вылет. От этой мысли по спине Франсуа пробежал неприятный, стыдливый холодок. Совершенно не подобающий верному сыну великой Французской Республики. Война (которая, как все поначалу ожидали, завершится за пять месяцев) шла уже третий год; Франция, и ее союзники в России и Великобритании сражались за собственное выживание. Участь Бельгии наглядно продемонстрировала каждому здравомыслящему французу, что их всех ждет, если кровожадные полчища безумного кайзера Вильгельма не будут остановлены. Но какова была лично его роль во всем происходящем? От него зависело немногое. Что именно, Франсуа пока что представлял себе лишь относительно, но он был практически уверен, что является лишь небольшим, заменимым, винтиком в хорошо отлаженном механизме экипажа “Куражье” – точно также как сам дирижабль, являлся лишь небольшим винтиком в огромной, с трудом поддающейся воображению, машине французской армии. В мечтах своих, Франсуа, конечно же, предпочитал видеть себя юным патриотом в сверкающих доспехах, но он смотрел на мир достаточно трезво, чтобы понимать: эта война будет выиграна не личной храбростью отдельных героев, но упорным, целеустремленным упрямством миллионов людей на фронте и в тылу. И понимание это отнюдь не помогало примирится с тем, что каждый "небольшой заменимый винтик" вполне может умереть в любой момент этой войны. Может быть, даже сегодня. Выразительное “Хм!” со стороны Мориса ясно дало понять, что время для созерцаний и размышлений прошло. Бросив еще один, прощальный, взгляд на быстро удаляющееся летное поле, Франсуа вернулся к работе. Показалось ли ему, или же, в самом деле, он увидел едва различимую одинокую фигурку на дороге у ворот аэродрома?..