Субмарины неба

- …Ничего не получается! – с совершенно несвойственным ему раздражением в обычно монотонном голосе, Анри Рожье сорвал с головы дугу наушников и нервно пригладил короткие серые волосы. - Ничего не выходит, - устало повторил он, - Помехи. Сплошной треск на навигационных частотах. Аэронавты в передней кабине дирижабля обменялись вопросительными - и, чего уж таить, по крайней мере, слегка встревоженными взглядами. Последние полчаса они с нарастающим нетерпением следили за попытками Рожье установить их местоположение, и очередная неудача неизбежно вела к еще большему беспокойству. "Куражье" висел среди непроницаемой черноты безлунной ночи, словно погруженный в сферу из жидкой мглы. За иллюминаторами кабины не просматривалось ничего, кроме бесконечных километров пустого и темного воздушного пространства. Сверху - там, где их не заслонял массивный корпус дирижабля - монотонность темноты нарушали яркие искорки звезд; внизу, хорошенько приглядевшись, можно было различить смутные очертания земли под килем корабля. Но все это было слишком призрачно, чересчур нечетко, чтобы исчерпывающе ответить на главный вопрос, тревоживший сейчас всех без исключения аэронавтов: где именно они находятся? - Анри, мне нужны эти засечки, - озвучил проблему Дюран, сидевший у стола с картой. Отложив линейку и циркуль, навигатор с трудно передаваемым выражением уставился на результат своих трудов, - Пока что, все, что я могу сказать - мы где-то в районе… Италии. Последней меткой, которую удалось опознать, было побережье, и это было два часа назад. - Я знаю, знаю, - со вздохом отозвался радист. Вновь повернувшись к радиостанции, он еще раз придирчиво проверил контакты на батарее конденсаторов, - Но в эфире слишком много треска. Я слышу сам навигационный сигнал, но минимум и максимум теряются в шуме, - обернувшись к мотористам, смотревшим через открытую дверь, он с некоторой неуверенностью в голосе произнес, - Может, выключить мотор?... Франсуа вопросительно покосился на Мориса. Старший механик пожал плечами, и Франсуа, перекрыв подачу топлива, отключил магнето. Издав прощальный, затихающий треск, двигатель смолк. В кабине, впервые за все время воздушного пути, воцарилась тишина, нарушаемая лишь журчанием воды в патрубках радиатора и негромким поскрипыванием каркаса воздушного корабля над головой. В наступившей тишине, Анри Рожье вновь нацепил на голову неуклюжую дугу наушников. Протянув руку, он перекинул тумблер приемника в положение "ВКЛ", дождался, пока засветится лампочка-индикатор, и, сомкнув тонкие бледные пальцы на рукояти настройки, плавными, еле заметными движениями начал прокручивать ее вправо, затем, видимо, уловив что-то в вечно неспокойном эфире - влево. Взгляд радиста словно остекленел, прикованный к деловито отсчитывающей секунды стрелке часов на навигационной панели. Радионавигация была одним из недавних изобретений в стремительно развивающейся беспроволочной связи. С тех пор, как стало ясно, что прием сигнала зависит также и от формы и от взаимного расположения антенн, поиски способа определять направление от приемника на передатчик не прекращались - но лишь с началом войны, в них все же был достигнут значимый прогресс. Франсуа не был профессиональным радистом, но он интересовался новинками науки и техники (да и в самом деле, мог ли существовать такой механик, который не интересовался бы ими?) и разбирался в тонкостях радиотехники достаточно, чтобы ясно представлять суть задачи. Для того чтобы воздушные корабли находили дорогу в ночном небе, Aeronautique Militaire построила сеть наземных навигационных станций, протянувшуюся от Ла-Манша и до Средиземного Моря. На каждой из них, расставленные по кругу антенны последовательно подключались к передатчику, с равными промежутками посылая в эфир идентификационный сигнал станции. Цикл повторялся каждую минуту, строго по хронометру, синхронизированному с часами на борту воздушных кораблей. Сильнейший сигнал принимался от антенны, направленной точно в сторону дирижабля, и, зная точно, в какой момент какая именно антенна пересылает этот сигнал, экипаж корабля мог получить точный вектор на навигационную станцию. И, по двум таким засечкам, триангулировать собственное положение. Морис поймал себя на том, что затаил дыхание, пока Анри, плавно прокручивая рукоятки, настраивал свой аппарат на нужную волну. Ему предстояла нелегкая работа; выделить на слух самый громкий, самый сильный из последовательных сигналов - соответствующий именно той антенне, которая сейчас смотрела в направлении дирижабля. В принципе, возможностей бортовой радиостанции "Куражье" более чем хватало, чтобы услышать навигационный сигнал за триста километров, но... - Тулон, два-тридцать, - не отрывая взгляда от циферблата часов, внезапно произнес Рожье. Вновь схватив линейку и угломер, Дюран склонился над разложенной на столе картой. Уткнув острие карандаша в точку, отмечавшую на листе положение навигационной станции Ла Гард под Тулоном, он провел луч строго на север, затем отмерил угол в сто шестьдесят пять градусов и прочертил второй луч - на восток, сквозь Северную Италию. - Есть одна! - ликующим полушепотом (полушепотом?) возгласил он. Рожье не удостоил его ответом. Вновь взявшись за рукояти настройки, он сменил частоту и принялся за долгий, утомительный процесс поиска в эфире второй станции. - Гренобль, четыре-тридцать, - наконец, произнес он. Дюран, коротко кивнув, вновь заработал карандашом. Отметив Гренобль, он повторил всю процедуру, на этот раз, направив второй луч на юго-восток. - Есть, - подняв глаза от карты, наконец, произнес он. Выпрямившись, навигатор помассировал затекшую поясницу, - Есть позиция. - Насколько точно? - пожелал знать капитан. - Недостаточно, - с оттенком недовольства в голосе хмыкнул Дюран. Взяв циркуль, он тщательно вычертил окружность вокруг точки пересечения двух лучей, - Мы где-то возле Ницца-Монферрано, в пределах десяти-пятнадцати миль, но радионавигация на таком удалении от станций не дает более точной позиции. И, как назло, чертовы макаронники, после наших ночных рейдов, так утомились стирать панталоны поутру, что ввели на редкость надежное затемнение... Лицо Фабиана де Ври отражало живейшее недовольство этим фактом, но едва ли в силах капитана было изменить обстановку. Жители прифронтовых районов - по обе стороны фронта - быстро приучились не оставлять по ночам огней, способных послужить ориентиром воздушному противнику. - Каковы предложения? - поинтересовался он. Дюран лишь хмыкнул в ответ, задумчиво созерцая карту. - Я бы сказал, надо двигаться на северо-восток, - наконец, решил он, - Да, лететь наобум над враждебной территорией - идея не лучшая, но так мы непременно зацепим либо русло Танаро, либо линию Алессандрия-Турин, - он ткнул карандашом в извилистую полоску реки на карте, и затем в плавную дугу железной дороги. - И то и другое мы даже при затемнении различить сможем, и оттуда уже сориентироваться будет проще – пойдем по реке или вдоль рельсов до ближайшей распознаваемой точки. - Годится, - после недолгого кивнул капитан, - Господа? Выполнять. Притихшая прежде кабина снова наполнилась привычным шумом: стуком сапог по планкам, звуками голосов, гневным рокотом пробуждающегося двигателя. Франсуа раскрутил и запустил мотор. Раскатистый треск “Салмсона” вновь наполнил тесное пространство гондолы, заставляя чуть вибрировать стены и пол под ногами. С новыми силами, словно воспрянув ото сна, “Куражье” устремился вперед, торопясь наверстать упущенное время. Последующий час прошел в медленно, но неуклонно нарастающем напряжении. Дирижабль двигался над темной, безликой землей, временами то приподнимая, то опуская нос: к колебаниям температуры и влажности воздуха дирижабли были чувствительны куда более аэропланов, и Жени, работая рулями, вновь и вновь удерживал корабль на нужной высоте. Для Франсуа большая часть этого часа прошла в тяжелой борьбе с внезапно закапризничавшей системой зажигания под яростную ругань закопавшегося в недра магнето Девалье. Неисправность была вполне рутинной - ничего большего, чем просто сбой техники - но в обстановке воздушной войны, любая задержка могла иметь критическое значение. Воздушные рейды требовали точного следования графику; если рассвет заставал дирижабль над территорией противника - и утреннее небо не было затянуто спасительными облаками - судьба корабля была незавидна... - Мы где-то рядом, - наконец, проговорил Дюран, уставившись за иллюминатор, - Совсем-совсем рядом. Теперь главное, не проскочить. Капитан?... - Всему резервному экипажу - на наблюдательные позиции! – откинув крышку переговорной трубы, приказал капитан, - Искать ориентиры. Что угодно, что можно опознать на земле! Франсуа, относившийся как раз к "резервному" экипажу дирижабля, поспешно натянул меховые перчатки и распахнул ближайший иллюминатор. Пронизывающий холод высот обжег щеки юноши. После относительно теплой кабины, нагреваемой проходящими вдоль стенок выхлопными трубами и патрубками двигательного радиатора, воздух за иллюминатором был подобен прыжку из нагретой турецкой бани прямо в ледяную воду зимнего озера. Глаза мгновенно заслезились; мысленно кляня собственную оплошность, Франсуа неуклюже протер лицо тыльной стороной рукавицы и поспешно надвинул защитные очки. Перед ним раскинулось непроницаемое море чернильной мглы. Франсуа поморгал, протер стекла очков; видимость лучше не стала. Все, что он видел, была чернота впереди, чернота внизу, чернота по обе стороны и чернота сверху - чуть нарушаемая яркими искорками звезд. По мере того, как глаза его привыкали к темноте, юноша начал, постепенно, угадывать во тьме смутные очертания местности внизу. Призрачные, расплывчатые силуэты холмов, еле заметные тени леса, темные силуэты, могущие быть очертаниями полей, проплывали под идущим на высоте в тысячу пятьсот метров кораблем. Ничего, увы, что могло бы послужить задаче ориентирования в ночном небе над Италией. Или?... - Вижу... - пробормотал он, вглядываясь во мрак. Нет, ему не померещилось: в одном направлении, тьма действительно была чуть менее плотной, - Свет… вижу свет на северо-востоке! - Где? - довольно бесцеремонно отпихнув моториста в сторону, Дюран высунулся в иллюминатор, стянул на лоб очки и приставил к глазам бинокль, - Ничего не... а, нет, пардон. Что-то светится на горизонте. - Река, - вдруг произнес Рожье, выглядывавший в иллюминатор противоположного борта, - Вижу реку. Дюран немедленно перебежал на другую сторону гондолы. К вящему неудовольствию Франсуа, навигатор не стал отпихивать радиста, а дождался, пока тот освободит иллюминатор. - Да... да, река, - наконец, заключил Дюран. Еще минуту понаблюдав, он бросился к столу с картой, - Танаро, готов клясться чем угодно! Жени, лево руля! Иди вдоль русла. Рулевой развернул дирижабль, направив огромную машину вдоль узкой извилистой ленты, слабо поблескивающей в свете звезд. Теперь они двигались почти точно на северо-восток, и свечение на горизонте, привлекшее внимание Франсуа, теперь уже можно было различить без малейшего труда. - Да, это Алессандрия, - решил капитан, - Хорошая работа, парни! Четверть часа спустя, они уже парили над пригородами. Под килем дирижабля медленно проплывали затененные, но вполне различимые очертания улиц, некоторые окна и фонари открыто отбрасывали яркие пятна света. Франсуа с трудом мог поверить своим глазам: итальянцы пренебрегли светомаскировкой! Они совершенно не ожидали налета! Расхожей шуткой в среде аэронавтов было, что итальянец напуган уже достаточно, чтобы не зажигать свечу, когда крадется ночью трахать чужую жену - но все еще недостаточно, чтобы остаться дома и трахать свою. Жители Алесссандрии, похоже, были или очень храбры, или почти поголовно неудачно женаты. - Джекпот! – хищно оскалившись, щелкнул пальцами Дюран. Капитан, рулевой и явившийся из кормовой гондолы бомбардир склонились над торопливо расстеленной по столу картой Алессандрии, выбирая цели для атаки. Правила воздушной войны запрещали намеренно сбрасывать бомбы на мирное население. Разумеется, все прекрасно понимали, что поручиться, куда именно попадет сброшенный с двух километров снаряд, не может никто - но разработанные генеральным штабом правила недвусмысленно устанавливали, что целью атаки может быть только военный, или промышленный объект, имеющий военное значение. Aeronautique Militarie твердо придерживалась этого принципа, и даже немецкие аэронавты, надо отдать им должное, при всей своей гуннской кровожадности, похоже, следовали этим же путем. К тому же, никто не хотел тратить драгоценный бомбовый груз впустую. Бомбовая нагрузка "Куражье" в этом вылете составляла две с небольшим тонны, равномерно закрепленные между гондолами на килевой балке корабля. Почти половину ее занимали четыре тяжелых, 250-килограммовых фугаса - новейшее оружие Aeronautique Militarie, созданное как ответ на тяжелые снаряды немецких цеппелинов. Остальная нагрузка была поделена между стандартными стокилограммовыми фугасами, легкими зажигалками и осветительными бомбами-вспышками. Всего этого арсенала было вполне достаточно, чтобы сравнять с землей несколько городских кварталов, но Франсуа прекрасно знал, как мало "целых две тонны" взрывчатки значат в современной войне. Линкор-дредноут, один из тысячетонных стальных исполинов адмирала де Вилларда, мог швырнуть втрое больший вес одним-единственным залпом своих могучих орудий. Ключевым преимуществом воздушных кораблей было то, что они могли доставить эту - пускай и скромную - нагрузку туда, куда не доставали орудия кораблей морских, и куда армии пришлось бы добираться с боями долгие месяцы. Если не годы. - Мы пройдем над городом с юго-юго-запада, - решил капитан, - Атакуем склады у реки - вот здесь - и затем выйдем на железнодорожную станцию. Она хорошо освещена, так что проблем с ней не будет. Сбросим на нее наш главный калибр, затем резко отвернем... сюда, и дадим полный газ. - Выглядит хорошо, - кивнул бомбардир, изучая намеченный маршрут. Какая будет высота? - Сколько нужно? - Желательно меньше трех тысяч метров. Две, пожалуй, идеально. Эти новые прицелы хороши, правда хороши, но бомбы сильно крутит в падении. И если хотите, чтобы бомбы падали с приемлемым отклонением, то я бы посоветовал и скорость не более сорока километров в час. - Отлично, - утвердительно кивнул Фабиан, - В таком случае, начинаем. По местам, господа. Боевая тревога!... Под звон сигнала боевой тревоги, аэронавты разбежались по своим постам. Морис и Франсуа еще раз проверили мотор, тщательно осмотрев каждый контакт и каждый патрубок. Забарахливший в полете двигатель был проблемой; отказавший во время боевого захода мотор мог легко стать катастрофой. Основным оружием дирижаблей были внезапность и страх (Франсуа хотелось добавить к этому еще и “безжалостную эффективность”, но, к сожалению, в этом воздушные рейды все еще оставляли желать лучшего), способность подкрасться, атаковать, и быстро уйти от возмездия. Величественно развернувшись в воздухе, “Куражье” двинулся к своей цели. - Какая сейчас высота? - потребовал капитан. - Две тысячи двести метров. - Опустить до тысячи восьмисот. На огромном хребте дирижабля распахнулись клапаны. Вытекающий водород беззвучно заструился из оболочки, и "Куражье", чуть наклонив закругленный нос, плавно пошел вниз. - Сбавить ход до половины. Звякнул машинный телеграф, и огромные винты корабля замедлили вращение. Скорость упала; теперь "Куражье' двигался немногим быстрее городского автобуса. Жени крутанул штурвал, и воздушный корабль, плавно пройдя над изгибом реки, оказался над городом. Тонкая нить железной дороги убегала вперед к станции; рассыпая искры, небольшой маневренный локомотив тащил цепочку платформ вдоль сплошного массива складов и пакгаузов, протянувшихся по берегу. Здесь огней было меньше, чем в жилых кварталах, но все же затемнение и в этой части Алессандрии было далеко от убедительного. Неслышной тенью, "Куражье" подбирался к цели, словно субмарина, осторожно пробирающаяся через минные поля и патрули, чтобы торпедировать корабль во вражеской гавани. В голове Франсуа мелькнуло, что аналогия с субмариной вообще-то была очень даже удачной - как и подводники, аэронавты полагались на скрытность и бесшумность для нанесения смертельного удара... - Над целью. Залп! - скомандовал капитан. Где-то позади, над головой лязгнули разомкнувшиеся держатели, и первая пара фугасных снарядов, сопровождаемая небольшим роем зажигалок, беззвучно канула в темноту итальянской ночи. Ставший легче на четверть тонны, "Куражье" стремительно подскочил вверх, одним рывком преодолев добрую сотню метров высоты. Мгновение спустя снизу донеслись глухие хлопки разрывов. - Попадание! - высунувшись почти по пояс за иллюминатор, доложил Франсуа. Первая бомба промахнулась, вырыв здоровенную воронку на дороге, зато вторая легла точно в крышу низкого, квадратного пакгауза. На глазах юноши, здание буквально рассыпалось на части. Чуть позже подоспели сильно смахивающие на падающие звезды зажигалки, щедро разливая полыхающий бензин по крышам. - Еще одну серию, господа, - распорядился Фабиан, - Залп! Новая порция фугасов исчезла в ночи, чтобы секундой позже, взметнуть столбы пламени и обломков среди лабиринта складских кварталов. Небо впереди вдруг прорезала сверкающая колонна. За ней еще одна, и еще, и еще. Зенитные прожекторы на холмах вокруг города один за другим включались в работу; узкие лучи бриллиантово-белого света, подобно ищущим пальцам вампира, шарили по темному небосклону, пытаясь нащупать воздушного врага, пришедшего в ночи. - Ага, заметили-таки, - удовлетворенно хмыкнул капитан, - Мьсе Жени, лево руля. Дирижабль плавно отвернул, пропустив по правому борту ищущую колонну света. Еще две сходились впереди, но "Куражье", чуть опустив нос, удачно проскочил между пересекающимися лучами. - Три четверти полного хода. Право руля. Бросив взгляд в иллюминатор, Франсуа заметил нечто странное - нечто, что привлекло его внимание. Ночное небо над Алессандрией было безоблачным, однако то тут, то там на фоне сверкающих лучей появлялись и быстро таяли крошечные, пушистые облачка черного дыма. Подобно играющим зверюшкам, они мелькали тут и там, возникая с негромким хлопком и столь же быстро растворяясь в темноте. На мгновение, забыв про свои обязанности, Франсуа зачарованно любовался этим странным феноменом... пока внезапно не понял, что это такое. Шрапнель. Снаряды зениток с глухими хлопками рвались в ночном небе, прорезая воздух градом шрапнели. Холодный ужас, подобно разряду электрического тока, запоздало обжег нервы юноши. До этого общее возбуждение держало страх вне сознания; но сейчас Франсуа внезапно осознал, что летит в миле над землей на хрупком, наполненном водородом корабле, под огнем множества дальнобойных пушек... Гипотеза Вильбау, что итальянцы, скорее всего, отзывают зенитки на фронт, совершенно явно не оправдалась: судя по вспышкам на земле, обстрел вели не менее восьми противовоздушных орудий. И достаточно одного удачно нащупавшего дальность и задержку артиллериста, чтобы... Усилием воли, Франсуа заставил себя сосредоточиться на моторе. Стрелки циферблатов, показывающих давление и температуру масла, качались у желтой черты, но пока еще не перешли ее. Привычные, рутинные действия помогли отогнать сковывавший его ужас, вернуть свободу движений... В следующее мгновение ослепительный, бьющий по глазам свет залил кабину дирижабля. Зенитный прожектор скользнул лучом по борту летящего корабля, и теперь удерживал ясно видимый дирижабль в пятне света. - Право руля! Полный ход! - громогласно гаркнул капитан. Франсуа крутанул вентиль подачи. "Салмсон" 2А9 взревел в полную силу, жадно глотая газолин из баков. Триста лошадиных сил, заключенные в бронзу и сталь восемнадцати цилиндров, хрипели, рокотали, и выли, вкладывая каждую унцию своей мощи в стремительное вращение винтов. Палуба резко наклонилась вправо; снаружи раздалось несколько громких, чудовищно близких хлопков, от которых кровь застыла в жилах... и мгновение спустя, режущий глаза свет пропал. Обернувшись, Франсуа увидел почти вертикальную колонну света, впустую прорезающую темноту за иллюминатором, и бесчисленные черные облачка разрывов на ее фоне. Дирижабль выскочил из сверкающей хватки луча, и запоздавшие зенитные орудия теперь били по тому месту, где он, как казалось артиллеристам, должен был находиться. Еще один луч прошел у левого борта корабля, но промахнулся, не задел его. И затем, они оказались над станцией. - Малый ход! - рявкнул капитан. Девалье выкрутил дроссель; Франсуа уменьшил подачу топлива, и "Куражье" резко замедлил ход, словно врезавшись в невидимую мягкую стену. Лучи прожекторов рассекали воздух вокруг, но, обманутые резким маневром дирижабля, слишком далеко впереди. Гром зениток, паливших по какой-то померещившейся итальянским канонирам цели, сливался в сплошную какафонию залпов и разрывов, раскаленный металл с кровожадным воем рассекал ночное небо - слишком далеко, чтобы представлять реальную угрозу. При всей кажущейся громадности "Куражье", на двухкилометровой высоте он представлял собой слишком маленькую мишень, чтобы поразить его, стреляя вслепую. - Осветительные бомбы, - приказал Фабиан, - Готовить главный калибр. Осветительные бомбы вспыхнули внизу - два крошечных солнышка под парашютами, рассекающих тьму пронзительно-ярким светом. В их ярком сиянии, железнодорожный узел Алессандрии предстал подобно панорамному макету на стенде, озаренному лучами электричества. Под кабиной дирижабля сверкали тонкие линии главных и сортировочных путей, ровные ряды пакгаузов, плоская крыша депо с застывшим на поворотном круге паровозом. На основном пути стоял, видимо, только что прибывший на станцию поезд, черный дымок стелился над локомотивом, скрывая крошечные фигурки людей... разбегающихся от станции? - Залп! "Куражье" дернулся, тяжело, яростно. Резкие рывки сотрясли каркас корабля, когда главный калибр дирижабля - четыре фугасные бомбы весом в четверть тонны каждая - сорвались с держателей, и, сопровождаемые новым дождем зажигалок, низринулись к земле. Пол под ногами тяжело подпрыгнул, стрелка альтиметра вновь метнулась вперед... В следующее мгновение мир внизу взорвался. Таким, во всяком случае, было первое впечатление Франсуа. Какая-то чудом сохранившая рассудительность часть его сознания все же сумела отметить, что такая планетарная катастрофа маловероятна, и лучше бы подыскать какое-то более обыденное объяснение - извержение вулкана, например... Огромное, тускло полыхающее облако дыма и багрово-красного пламени изверглось в небеса прямо за дирижаблем. Какие-то полыхающие обломки, подобно космическим болидам, с воем прочертили яркие следы в ночных небесах. Яростный шквал, с силой урагана подхватил и швырнул "Куражье" вперед; пол под ногами вздыбился, когда подхваченный безумствующей стихией хвост дирижабля взметнулся вверх. Спустя неисчислимо малое мгновение (или так показалось?) оглушительный, раскатистый рокот потряс ночное небо. - Ч... что это за чертовщина? - в воцарившейся тишине пробормотал капитан. - Вулкан?... - полувопросительно-полуистерически пискнул Франсуа. - Какой, к черту, вулкан?! - отмахнулся Девалье. Механик, каким-то образом не утративший присутствия духа, опасно перегнулся через борт кабины, пристально вглядываясь в дымный хаос внизу. Оттуда как раз послышалось еще несколько громовых ударов, правда, чуть слабее первого. - Это взорвался эшелон с боеприпасами. Тонн на двести, не меньше! Только теперь Франсуа, наконец, понял, что случилось. Одна из сброшенных на станцию бомб угодила в груженый боеприпасами состав, и вызвала детонацию десятков тонн снарядов в нем. Пылающие "болиды" в небе были разлетающимися во все стороны снарядами, разбросанными взрывом. Он снова высунулся в иллюминатор: густой дым, подсвеченный багровыми сполохами пожаров, плотной пеленой затянул землю позади. Проглядывающие сквозь дымную завесу силуэты отдельных зданий представали совершенно фантасмагорическими, изломанными фигурами. Итальянские зенитки молчали: их расчеты, видно, были слишком ошеломлены взрывом и огненным разрушением, не понимали, что именно случилось и где. Несколько противовоздушных прожекторов погасли; остальные хаотично и бессистемно рыскали по небу, слишком быстро и суетливо, чтобы заметить хоть что-то. Но замешательство это было лишь временным. Скоро, очень скоро, итальянцы опомнятся. А значит... - Мьсе Жени, уходим отсюда! - видимо, сообразив то же самое, приказал капитан, - Мьсе Девалье, полный ход! Сбросить все, что осталось! Оба могучих "Салмсона" взревели в унисон, раскручивая лопасти винтов. Под аккомпанемент разрывов последних сброшенных бомб, "Куражье" рванулся вперед, словно оборвавший поводья скакун. Итальянские зенитки вновь ожили, провожая корабль беспорядочной пальбой, но это уже была лишь пародия на угрозу. Франсуа бросил быстрый взгляд в кормовой иллюминатор - окраины города, казалось, были охвачены одним сплошным пожаром, ручейки пламени перескакивали с крыши на крышу. То тут, то там среди темных кварталов занимались другие очаги огня; следы сброшенных ими зажигалок. Порыв ветра принес отдаленный отзвук пожарных сирен, но, глядя на пылающий город, Франсуа усомнился, что усилия пожарных рассчетов всей Италии смогут унять пламя, бушующее в Алессандрии. Только теперь Франсуа, наконец, почувствовал, что дрожит. И что его волосы промокли насквозь. В кабине поднявшегося до трех тысяч метров дирижабля было вовсе не жарко, но юноша обливался потом. Возбуждение, охватившее его во время атаки прошло, оставив за собой лишь пустоту, все еще звучащую эхом подавленного страха. Тупо уставившись в никуда, Франсуа медленно опустился – почти сполз – на сиденье. Морис тряхнул его за плечо, но встретившись с Франсуа взглядом, только махнул рукой, сообразив, что от помощника моториста сейчас мало толку. Но благословенная передышка продолжалась недолго. - Что?... - настойчивый звонок сигнала корабельной связи привлек внимание капитана. Подойдя к переговорной трубе, капитан откинул крышку, - Да. Что случилось? Что… Ясно. Резко отпустив трубу, Фабиан обернулся к остальным аэронавтам: - Аэроплан позади, по левому борту. Франсуа почувствовал, как тяжелый, холодный страх вновь пронизывает его. И на этот раз к нему примешивается и бездонная пустота отчаяния. Аэроплан. Аэроплан позади, по правому борту. Для человека, несведущего в вопросах аэронавтики, могло показаться смешным, даже абсурдным что крошечный аэроплан мог являться смертельной угрозой для громадного “Куражье”. Но в современной войне, размеры не означали непременного преимущества. Крошечный миноносец, управляемый десятком отчаянных моряков, мог – при действительно удачном раскладе – пустить ко дну громадный линкор, стальную крепость с многотысячным экипажем. И “Куражье”, при всех его размерах, был очень хрупким; под тонкой тканевой оболочкой его громадного баллона скрывались тысячи литров легковоспламеняющегося газа. Будь в небе облака, и "Куражье" мог бы сравнительно легко укрыться в них от крылатого преследователя и просто выждать, дрейфуя, пока крошечный запас горючего не вынудит того вернуться на базу - но, как назло, небо вокруг было совершенно безоблачным. - Жени, попробуй уйти от него, – с тщательно (но неудачно) скрываемым напряжением в голосе приказал Фабиан. - Попробуем, - односложно отозвался рулевой, - Моторы на полную! Приготовиться к высотному скачку! С неожиданным приливом энергии, Франсуа схватил со стеллажа кислородную маску и занял свой пост возле мотора. Девалье только одобрительно кивнул. Вдвоем с Морисом они вывели двигатель на полные обороты, заполнив оглушительным треском все пространство гондолы. Остальные аэронавты торопливо проверяли и перепроверяли свое кислородное оборудование; без него, подъем на большие высоты представлял реальный риск. Статический потолок “Куражье” (то есть та предельная высота, которую он мог поддерживать только за счет подъемной силы газа) составляла пять с половиной километров. Работая моторами и поставив на подъем рули, дирижабль мог временно подняться до шести тысяч метров. Большинство аэропланов на вооружении Тройственного Союза не могло достигнуть таких высот; те же, что могли, сильно теряли с высотой в маневренности. Если "Куражье" сумеет забраться достаточно высоко, перехватчик, скорее всего, откажется от атаки... Натянув кислородную маску, Жени потянул штурвал на себя, одновременно дергая за рычаги сброса балласта. Вновь зашумела под килем сбрасываемая вода. Неторопливо, "Куражье" задрал свой огромный нос и начал подъем; стрелка альтиметра снова пошла вверх... Ненамного. - Три тысячи восемьсот?! - рявкнул Фабиан, - Жени, почему мы больше не поднимаемся? - Понятия не имею! - рулевой еще раз налег на рычаги, но на этот раз никакой реакции от корабля не последовало, - Система сброса где-то замерзла! Ничего не получается! - Сбрасывай аварийный! - Уже, мы все равно не поднимаемся. - Черт возьми, Жени, у нас нет времени на починку! Аэроплан догоняет! Теперь Франсуа уже почти слышал его – мерное, дробное жужжание, столь непохожее на привычный рокот “Салмсона”. Аэроплан нагонял их. Не так быстро, как могло бы показаться - все же "Куражье" на полном ходу развивал почти семьдесят километров в час, и аэроплану приходилось тратить скорость, чтобы подниматься выше - но, к сожалению, неутомимо. Фабиан выглянул в кормовой иллюминатор, и глухо выругался. - Стрелки на огневые позиции, - коротко приказал он. Как и другие воздушные корабли Aeronautique Militarie, АТ-18 "Куражье" нес сильное оборонительное вооружение. Тяжелый станковый пулемет Гочкисса, установленный в задней гондоле, прикрывал кормовую полусферу дирижабля. Еще один тяжелый пулемет располагался наверху - на маленькой стрелковой платформе, венчающей собой хребет дирижабля. Два легких спаренных пулемета Льюиса выступали из блистеров по бокам передней гондолы, и еще один переносной Льюис, предназначенный для стрельбы через иллюминаторы лежал на стеллаже в кормовой. В целом, оборонительное вооружение "Куражье" могло считаться мощным и хорошо продуманным... но было ли оно достаточным? - Я наверх, - надвинув защитные очки, Дюран подпрыгнул, ухватился за ступеньки лестницы, и ловко вскарабкался вверх - в узкий колодец, ведущий сквозь килевой коридор и огромный баллон к стрелковой площадке на хребте дирижабля. Остальные аэронавты уже занимали свои боевые посты; Рожье у правого пулемета, Фабиан у левого, Франсуа, с дисками магазинов в руках, на подаче боеприпасов. Аэроплан приближался. Заунывный стрекот чужого мотора быстро нарастал, становился все громче. Громкое "тра-та-та" донеслось откуда-то сзади, заглушив даже рокот "Салмсона". Франсуа нервно дернулся, едва не выронив диски, прежде чем сообразил, что это заработал кормовой "Гочкисс". Тонкие красные нити трассирующих пуль разрезали темноту ночи за кормовым иллюминатором, на мгновение превратив темное небо в паутину ярких линий. Затем канонада пулеметного огня смолкла - но не шум авиационного мотора. - Кружит. Идет вверх, - пробормотал Морис. Пилот аэроплана, похоже, решил не вступать в перестрелку с кормовым пулеметом, и вместо этого продолжил набирать высоту, выписав широкую дугу вокруг "Куражье". Логика его действий была вполне ясна; он собирался занять позицию выше дирижабля, и атаковать его сверху, там, куда могло быть нацелено лишь наименьшее количество стволов. Вновь зарокотал кормовой "Гочкисс"; на этот раз, спустя пару секунд, дробный грохот донесся и сверху, и Франсуа понял, что это Дюран открыл огонь с верхней платформы. Жени крутанул штурвал, пытаясь сбить врагу прицел, но плавные маневры громадного "Куражье" явно не могли тягаться с верткостью аэроплана. Кормовой пулемет прекратил огонь - цель оказалась в "мертвой зоне", укрытая от него массивным хвостовым оперением дирижабля - и лишь верхняя огневая точка продолжала бить короткими, отрывистыми очередями. Но теперь к стрекоту "Гочкисса" добавилась еще одна, более металлическая дробь - пулемет аэроплана открыл огонь. Холодные, белые трассеры прорезали небо за иллюминатором - совсем близко от стекол! - и в следующее мгновение верхний "Гочкисс" смолк, словно захлебнувшись. Что-то с визгом прорезало воздух, звучно лязгнув о пол кабины. Франсуа уставился вниз, на смятый комочек металла у его ног. Пуля. Трассирующая зажигательная пуля прошла баллон дирижабля насквозь, но чистый водород, лишенный контакта с атмосферным кислородом, погасил ее. Треск мотора аэроплана стал пронзительным, и в следующее мгновение крылатая тень, плавно снижаясь, мелькнула впереди за окнами гондолы. Фабиан крутанул пулемет, и выпустил короткую очередь трассеров, но аэроплан исчез из сектора обстрела быстрее, чем капитан успел взять прицел. - Проклятье... пошел на второй круг, - прорычал капитан, - Что с верхней площадкой? Почему верхний пулемет замолчал?! - Да не знаю я! - со странной смесью раздражения и отчаяния отозвался Рожье, - Дюран молчит! Может, ранен, может, переговорник перебило... Фабиан де Ври выругался. Глухо и отчаянно. И затем резко повернулся к Франсуа. - Росси, на верхнюю платформу! Живо! Франсуа сглотнул. Жалко и нелепо. Страх сковал его до такой степени, что он даже не раздумывал - просто механически кивнул, и шагнул к уходящей вверх лестнице. Автоматически прицепил свисающий с пояса страховочный карабин к вертикальной планке, проверил крепление, ухватился за ступеньку и полез наверх, в оболочку. Оказавшись над потолком гондолы, Франсуа несколько успокоился. Возможно, в этом ему помог пронизывающий холод, царивший под оболочкой дирижабля. Слабый свет, лившийся из люка в кабину под ногами, позволял кое-как различить треугольный коридор, образованный килевой балкой "Куражье", и соединявший друг с другом гондолы корабля. Над головой нависали массивные громады туго надутых газовых мешков и баллонетов корабля, и сложная паутина троссов и растяжек, крепившая киль к ним и к наружной оболочке. И черный провал шахты, ведущей к верхней платформе. Платформа, думал, поднимаясь, Франсуа, это слишком звучное определение для металлического кольца с креплением для пулемета, встроенного в наружную оболочку. Двадцатиметровая шахта шла вертикально вверх, сквозь громаду баллона дирижабля. По сути дела, она тоже была не более чем узким решетчатым колодцем, втиснутым между туго надутыми газовыми отсеками. Хлипкая, легкая конструкция скрипела и раскачивалась в такт мерному покачиванию корабля; лихорадочно карабкаясь вверх, Франсуа изо всех сил старался не думать о том, что с ним случится, если он сорвется вниз и страховочный карабин подведет... или о том, что он находится между огромных емкостей с водородом, (пробитых пулями), и воздух в закрытой шахте вполне мог уже превратиться в гремучую смесь... Что-то капнуло ему на лицо, нарушив ход мыслей Франсуа. Почти абсолютный мрак, царивший в шахте, не позволял ему понять, что это, но на и без того скользких металлических перекладинах появились пятна жидкости. Еще одна капля упала сверху, на этот раз на губу, и Франсуа рефлекторно слизнул ее языком. Кровь. Кровь капала откуда-то сверху, пачкая перекладины. Франсуа застыл. Затем, титаническим усилием воли, заставил себя продолжать карабкаться. С каждой новой перекладиной, тяжелый, душный запах крови становился все невыносимее, заполняя шахту. Еще несколько секунд душной темноты, и, бездумно оттолкнув в сторону свисающие в шахту ноги, Франсуа Росси выбрался на хребет "Куражье". Лежер Дюран лежал навзничь, неуклюже повалившись на ограждение площадки и невидяще глядя пустыми глазами в небо. Кожаная куртка штурмана вся промокла насквозь, и ткань обшивки потемнела от крови, стекающей с его бессильно свесившейся руки. Два темных, зияющих отверстия - одно на уровне живота, другое на груди - не оставляли никаких сомнений в том, что же произошло и позволяли лишь надеяться, что смерть Дюрана была милосердно быстрой. Несколько секунд Франсуа смотрел на безжизненное тело штурмана. Затем, услышав вновь нарастающий, мерный стрекот, юноша обернулся, пытаясь найти взглядом приближающийся аэроплан... Над ним раскинулось звездное небо. Здесь, на высоте трех с лишним километров над землей, вдали от любых источников мешающего света, звезды казались непривычно яркими и крупными. Серебристая верхняя оболочка "Куражье" слегка поблескивала в их ровном, мерцающем свете; казалось, дирижабль, как фантастический снаряд из романов Жюля Верна, плывет в пустоте между миров. Франсуа рефлекторно нашел Вегу, знакомые очертания созвездий, яркую точку Полярной. Шум аэроплана нарастал, становился все громче. Он уже был отчетливо виден на фоне неба - скользящая в вышине звезда под темными плоскостями крыльев. Пилот, воодушевленный успехом своего первого захода, явно собирался повторить его, снова заходя на хребет дирижабля. Теперь, когда верхняя пулеметная точка молчала, он мог просто держаться чуть позади, и поливать воздушный корабль зажигательными пулями до тех пор, пока достаточно кислорода не смешается с выходящим через дыры в оболочке водородом, чтобы воспламениться. И если он, Франсуа, ничего не сделает, то "Куражье" превратится в огромный, пылающий погребальный костер для всего своего экипажа. Франсуа Росси больше не боялся. Страх ушел, растворившись где-то в ослепительной, звездной черноте неба. Осторожно сняв безжизненную руку Дюрана с рукояти, он развернул пулемет в сторону надвигающегося аэроплана. Вытащил из крепления пустую жесткую патронную ленту, достал с зажима под кольцом и установил новую. Нашарил металлическим кольцом прицела светящуюся точку аэроплана, и нажал на спуск. Тяжелый "Гочкисс" в его руках ожил, задышал огнем и свинцом, яростно выплевывая алые кометы трассеров. Тонкие красные нити потянулись к крылатой звезде в небесах. Белое устремилось навстречу красному; пилот аэроплана открыл ответный огонь, полосуя огромный хребет дирижабля. Две белые ленты вжикнули у головы Франсуа; юноша не обратил на них внимания. Все его мысли, действия, устремления были сосредоточены только на том, чтобы удерживать неумолимо приближающегося, врага в узком кольце прицела... И в следующее мгновение шум мотора аэроплана прервался. Франсуа не сразу сообразил, что случилось, когда крылатая тень почти над самым хребтом дирижабля внезапно замедлила свой бег и резко качнулась в сторону. Несколько отрывистых, резкий хлопков - так непохожих на неумолимый, мерный стрекот мотора! - прозвучали в небе, и затем пламя полыхнуло на носу стремительно теряюшего высоту самолета. Пылающий аэроплан круто пошел вниз; подобно огненной комете он прочертил дугу в небесах, прежде чем сорваться в смертельную нисходящую спираль и исчезнуть во тьме. Отпустив рукоятки пулемета, Франсуа медленно откинулся назад, рассеяно поглаживая тонкую оболочку "Куражье". Она чуть пружинила под пальцами, словно шкура огромного флегматичного зверя - небесного кита, невозмутимо плывущего в вышине. Слегка потрепанного зверя; кончики пальцев Франсуа коснулись рваного отверстия, из которого едва ощутимым бризом струился водород. Но это больше не было опасно; при огромном объеме дирижабля, требовалось много часов, чтобы его оболочка опустела сквозь крошечные дырки от пуль. Ими все же надо будет заняться, конечно... но потом. Потом. А пока Франсуа Росси сидел, привалившись к металлическому ограждению платформы, и смотрел на звезды.