До захлёба

С собой у меня было шесть рубашек, в основном чёрных, в полоску или мелкий горох и одна чисто-белая, пара однотонных футболок и запасные джинсы. Сверху лежали книги: Сэлинджер, Фитцжеральд, Фрай, Брэдбери, Вудхауз и да, конечно старая, исписанная заметками Библия. Дальше без разбора были насыпаны браслеты и кольца, шампуни, краски, кисти, шкатулки, скетчбуки, планшет — всё, что влезло в сумку. Из Калгари я уезжал сумбурно, ни с кем не прощаясь. Впрочем, ладно, можно считать, что я попрощался с Уэсли Пирсом вчера на выпускном, когда он зажимал меня в туалете ресторана и робко целовал в шею нежными губами. Нельзя сказать, чтобы мы были как-то особенно знакомы с Уэсли, но вчера он, краснея от волнения, пригласил меня потанцевать, и я был тронут такой простой искренностью этого жеста — за пять лет учёбы в колледже я научился выискивать крупицы искренности среди залежей фальши, словно изумрудную крошку на песчаном берегу. Я сказал Уэсли, что уезжаю завтра, и позволил ему целовать себя, потому что за все пять лет он впервые нашёл в себе смелость. Последним я взял со стола Войцека, маленькую фарфоровую фигурку бурундука, который вместе с Библией был тем единственным, что я забрал с собой из дома в Бруксе, когда уезжал оттуда так же поспешно, как и сейчас, — то был буквально побег, я ни словом не обмолвился с отцом и довольно скупо попрощался со старшим братом. С тех пор как мамы не стало, нас ничего больше не связывало. Войцек напоминал мне о ней. Когда-то давно фигурок животных было много, они стояли в ряд на полке в гостиной, и мама протирала с них пыль каждую неделю, а я иногда сгребал их на пол, чтобы поиграть. Со временем все остальные фигурки разбил отец — чаще всего не нарочно, просто попадались под руку, он много пил и много гневался без повода. Я сжал Войцека в кулаке и вышел из комнаты в холл, на крыльцо, на улицу, дальше и дальше, не оглядываясь, спокойно, на вокзал, в автобус, включил музыку в наушниках и всю дорогу смотрел в окно. Ничто не держало меня ни здесь, ни где бы то ни было, я мог бы уехать в любую точку мира, но всё равно не пересекал границу Канады, боялся. Потерять себя в себе боялся, вот и держался за родную страну, за сумку с вещами, за фигурку в кулаке. Дорога до Банфа заняла полтора часа. Рядом со мной сидел старик с корзиной, из которой торчали склянки и свежие овощи, от его широкой голубой шведки пахло пряностями. На выходе из автобуса я убрал наушники и спросил у старика, где здесь можно было найти католическую церковь. Он сразу заулыбался, похлопал меня по плечам и ответил по-французски, что мне нужно идти в приход Святой Марии. Мы стояли на улице под солнечными лучами, и он подробно объяснял мне дорогу, сказал, что сам там бывает по воскресеньям, и насыпал мне в карман свежих каштанов. Я поблагодарил его и пожал сухую жилистую ладонь. В Банфе мне сразу понравилось то, что, куда ни глянь, всюду можно было увидеть горы и много-много зелени. Дышалось тут легко, полной грудью. Кое-где ещё виднелись следы прошедшего дождя, можно было собрать пальцем несколько капель в уголках окон и в расщелинах между кирпичами. Я немного отклонился от маршрута, чтобы зайти в кофейню и позавтракать. Худая разноцветная кошка с длинными усами увязалась за мной, и я поделился с ней молочным коктейлем, попросив у девушки за стойкой бумажное блюдце. Девушка улыбнулась и сказала, что главное — не подкармливать енотов, от них потом никакого спасения. Я пообещал, что не буду, и тогда она, посмотрев на меня прищурено, спросила, какую музыку лучше включить. Я сразу подумал о Дорис Дэй, и она рассмеялась. Только потом, когда вышел, понял почему: на её бейджике было написано имя — Дорис. Перед тем как вернуться на дорогу к приходу Святой Марии, я остановился у цветочного лотка и купил несколько жёлтых купальниц. С детства привык ходить в церковь с цветами — так всегда делала мама. Церковь, к которой я пришёл, была выложена из серого камня. Маленькая и неприметная, она напомнила мне ту, что была в Бруксе. Внутри, под деревянными сводами, хранилась будто закупоренная тишина, естественного света почти не было, он проникал только через небольшие витражи с библейскими сюжетами. Я прошёл вперёд и осторожно положил цветы на алтарь, потом сел на первую скамью и опустил сумку к ногам. Люблю церкви за их тишину — в городе такой больше нет нигде. Даже если запереть дома все окна и двери, всегда что-то будет мешать. Тишина в церкви помогает мне слышать самого себя, и тогда мой собственный голос становится голосом Бога. Не знаю, сколько времени прошло, когда появился падре. Он поприветствовал меня так тихо и спокойно, как умеют говорить только служители церкви — будто вовсе не нарушая её тишины. У него было худое вытянутое лицо с добрыми выпуклыми глазами. Он принёс вазу с водой и поставил в неё купальницы. Мы немного поговорили. Он спросил, почему я приехал сюда, есть ли у меня здесь близкие. Я рассказал ему историю, которую раньше рассказывал только психотерапевту в Бруксе. Мне тогда было пятнадцать. Мамы не было уже больше года. Во всей квартире укрыться от отцовского гнева я мог разве что за дверью балкона или в ванной. Я зажимал руками уши, кусал коленки и перебирал в памяти все молитвы, какие только знал наизусть. Но однажды я не успел спрятаться, и отец швырнул меня в стену. Он бил меня, но я этого не ощущал, вместо боли было что-то другое, что-то такое, чего я раньше никогда не чувствовал, оно росло внутри меня, словно огненный шар, обжигало грудную клетку, горло и особенно — весь череп изнутри. Потом оно переполнило меня, и я сорвался. Кричал и разбивал всё что попадалось, пока не изранил руки о стекло и не пришёл в себя от наконец прорвавшейся боли. Только тогда я понял, что это было. Ярость. Но не моя — отцовская. Я ощутил её как свою собственную. Психотерапевт назвал это гиперэмпатией, и после нескольких сеансов я понял, что случай был не первый — просто самый острый. Падре всё понял, он ничего не сказал, только погладил мою руку — такой прекрасный тёплый жест, я был ему благодарен. Ещё мгновение, и я стал бы просить его разрешения остаться в церкви на пару дней, но он заговорил об одной доброжелательной пожилой леди, у которой как раз освободилась квартира в таунхаусе, и дал мне её телефон. После этого я уже не мог сомневаться, что останусь в Банфе. Леди Розетта, как она просила себя называть, мне сразу понравилась. Ей было уже под семьдесят, но энергичность из неё при этом била ключом. Она оказалась большой любительницей поболтать и поделиться всякими, как она говорила, «секретиками» за чашечкой чая. Её таунхаус состоял из трёх квартир: одну она занимала сама, вторую сдавала молодой парочке, а третью показала мне. Это была маленькая и довольно простая трёхэтажная квартира: кухня и уборная на первом, гостиная на втором и спальня под крышей. Я остался доволен и отдал ей плату за месяц. Так, всего за пару часов пребывания в Банфе я уже успел обаять официантку, найти новый приход и поселиться рядом с главной городской сплетницей.