До захлёба

Я знал, что он придёт. Повторял это себе как молитву: он придёт, он придёт, он придёт. Потому что, если бы он этого не сделал, я бы распластался на полу в гостиной и позволил бы этой тяжести раздавить меня насмерть. И когда он пришёл, мы еле смогли добраться до гостиной, к дивану — так набросились друг на друга, что чуть судорожно не занялись любовью прямо в прихожей. На следующий день начинался второй курс терапии, и, конечно, мы не могли насытиться друг другом с запасом на два месяца, но мы сделали всё, что было в наших силах — провели вместе самую страстную ночь из всех что у нас были. Предварительно Авелю назначили четыре недельных курса химиотерапии с такими же недельными промежутками, и сейчас у него начался второй курс. Это было не так уж плохо — нам сильно повезло, что лейкоз обнаружили на самом раннем этапе развития. Но это отнюдь не значило, что всё пройдёт легко и быстро. В сущности худшего способа лечения, чем химиотерапия, пожалуй, не существовало — на организм фактически велась химическая атака, и обойтись без огромного количества побочных действий не представлялось возможным. К счастью, у Авеля не выпали все волосы, как это нередко случалось, но они поредели и стали очень слабыми, прекрасные кудри пришлось коротко обстричь. У него портились кожа и ногти, сбоил желудок, не говоря уже об общем паршивом самочувствии. Я хочу сказать, что в это время было много физиологического — этого никак нельзя было избежать, но мы проживали всё это вместе, сужая границы интимного, того, чего раньше не принято было касаться. За время терапии мы сильно сблизились. Когда Авель понял, что я никуда не сбегу от испуга, что моя забота абсолютная искренняя, он очень потянулся ко мне. Я не знаю, насколько верно с его стороны было скрывать правду от родителей, но думаю, что здесь имела место не только злость за Айзека — всё-таки он хотел и уберечь их от очередных переживаний, хотя, конечно, и не признавал этого вслух, а я и не требовал. К тому же, сохранив болезнь в секрете, мы как-то сразу принизили её значимость. У нас не был установлен режим страданий, мы разве что подкорректировали распорядок дня и еды, а в остальном вели самую обычную жизнь. Авель взял отпуск и переехал жить ко мне на квартиру. В день переезда он в шутку сказал: — Полагаю, у нас сегодня будут гости со сладостями? И действительно, леди Розетта примчалась с лимонными печеньями в тот же день, и мы никак не могли объяснить ей, почему хохочем. Уж не знаю, как нам удалось скрывать рак от неё и от Тёрнеров, которые тоже то и дело заходили в гости. Наверное, никто во всём Банфе не достигал подобного уровня мастерства. Единственным человеком, которому я рассказал об этом, был падре. Я сказал ему: — Я не понимаю. Мы только что пережили такое горе… Как это могло случиться, падре? Над его ответом я долго размышлял после. — Подумай, Патрик, — ответил он, — не испытывал ли Авель чувство вины перед братом? Не думал ли, что это он должен был заболеть, а не Айзек? Не хотел ли избавить его от страданий так сильно, что буквально готов был забрать их на себя? Я рассказал об этом Авелю, когда мы гуляли по городу пешком. Снег здесь начинал выпадать в самом начале октября, но он был сухим, рассыпался в ладонях, и мороз ещё не ощущался. Авель повернулся, посмотрел на меня внимательно, потом остановился и, смахнув с лавки снежную пыль, присел на краешек. — То есть ты хочешь сказать, что я сам выбрал это для себя, так? — Разве это не хорошая новость? — вдохновлённо возвестил я и шлёпнулся на лавку рядом с ним. — Подумай: если болезнь была твоим выбором, значит, мы можем всё изменить! Мы можем выбрать здоровье раз и навсегда. Мы просто скажем этому лейкозу: иди ты на хер, дорогуша, здесь ты больше никому не нужен! Он рассмеялся. В это время он смеялся очень редко. — Я люблю тебя, Патрик, знаешь?.. Я распахнул глаза и повернулся к нему. Эти слова враз сотворили внутри меня бурю, весь мой организм буквально начал трепетать от восторга. А он взял мою ладонь, положил к себе на колени и стал перебирать пальцы. — В день, когда мы играли в «бутылочку» на той вечеринке, я решил выбрать, в кого могу влюбиться. Я осмотрел весь круг и увидел тебя. Если честно, не помню, был ли ты там самым красивым из всех. — Он улыбнулся. — Я думаю, что выбрал тебя по взгляду. И я позволил себе влюбиться в тебя на время того поцелуя — всего на несколько секунд, не больше. Для меня было неожиданностью, когда ты подошёл ко мне со своими признаниями. И потом я долго думал, что снова только позволяю себе быть влюблённым в тебя и что в любой момент могу просто перестать. Когда я узнал про лейкоз, то решил, что пора. И только теперь я понял, что люблю тебя всей душой и всё это время любил. Я повалил его на лавку и покрыл поцелуями все участки кожи, до которых смог дотянуться. В этот момент новый выбор уже был сделан: мы выбрали жизнь. Но этот выбор был непростым, потому что мало было сделать его один раз. Необходимость подтвердить его могла возникнуть в любой момент. Например, в тот первый раз, когда Авель не вышел встретить меня у порога. Он не любил сидеть дома один, если не было никаких дел. Он ходил в магазин, готовил еду, а потом читал книги или писал что-нибудь. Это было самым лучшим для меня — прийти домой и сразу окунуться в тёплые объятия. Но когда он не вышел, я испытал приступ паники. Быстро пробежался по квартире и нашёл его в спальне на кровати, скрюченного от боли. Уже на третьем курсе терапии подобное случалось нередко — когда болел живот или голова. Столкнувшись с этим впервые, я сначала запаниковал. Но он, заметив моё замешательство, промычал: — Я не умираю, не бойся, просто живот. Я улыбнулся, хотя внутри меня ещё всё дрожало, и насилу выровнял голос: — Я купил кефир, м? — Угу. Я вышел из комнаты и встряхнул ладони. Сказал шёпотом: чёрта с два, дорогуша, мы тебе не сдадимся. Потом я налил два стакана кефира, взял планшет и вернулся. Мы лежали в обнимку и с кефирными усами смотрели фильм с Чарли Чаплином. С тех пор я больше не пугался. Я всеми силами удерживал связь с той жизнью, которую открыл для меня Авель, поскольку он не мог сейчас делать это сам. Я находил способы порадовать его каждый день. Рисовал его портреты и те места, которые он любил, приносил домой цветы, круассаны от Дорис, находил лучшие фильмы и лучшую музыку, покупал книги. Всё что угодно — только бы вызвать улыбку. В день, когда доктор сообщил нам результаты финальных анализов, мне вспомнился тот прыжок в ледяную воду Минневанки — острое ощущение жизни захлестнуло меня с головой, оно наполнило каждую клетку моего тела и каждую молекулу воздуха вокруг. Авель был усталым и бледным, он не мог до конца поверить и сказал: вот выждем год, и тогда… А я не хотел ждать год, я хотел быть счастливым прямо здесь и сейчас и чтобы он был счастливым тоже. Я обхватил его лицо ладонями и сказал: — Авель, мы победили рак. Мы. Победили. Рак. Я хочу, чтобы весь свет об этом узнал, слышишь? Потом я помчался по коридору и каждой медсестричке, каждому врачу и волонтёру сообщал: — Здравствуйте! Это мой парень, и мы победили рак! — Представляете, мы победили рак! — Мы победили рак, его больше нет! Они улыбались, поздравляли меня, пожимали Авелю руку. Я обернулся и увидел, что он улыбается. Это было самым прекрасным, что я видел в своей жизни.