До захлёба

Помню, как треснул мой мир, когда не стало мамы. Трещина прошла прямо посреди квартиры, разделив семью на отдельные кусочки. Сразу вскрылась наша ненужность друг другу, отец стал проводить много времени в барах, квартиру заполняли друзья брата, они подшучивали надо мной, называли педиком, а он говорил просто: иди уже, Падди. Только мама могла всё это сдерживать. Думаю, дома у Авеля произошло то же самое. Так я объяснял для себя все трудности, с которыми мне пришлось столкнуться. Это проявилось не сразу, около двух недель прошло довольно ровно, а потом он резко стал сам не свой. Он словно угас, его тяга к жизни вдруг сдала назад. Это было похоже на то, как тормозит поезд — медленно, но неумолимо сбавляя обороты. Будто эти две недели он держался на последнем запасе сил, и тот в конце концов начал иссякать. Даже в здоровье Авеля это проявилось. Никогда раньше я не видел его усталым, никогда раньше в его присутствии я не ощущал такой слабости, но сейчас это случалось всё чаще. Он действительно много работал, писал ночами, его имя в газете появлялось чаще других. Я читал его материалы — очерки, репортажи — и в них узнавал настоящего Авеля, наполненного жизнью до краёв, чуткого к малейшим изменениям. Таким же он был, и когда мы занимались любовью, его жажда доводила меня до исступления, и я отдавал ему всё больше и больше, только бы продлить это время. Но мои отчаянные старания поддержать его, помочь таяли вместе с последними тёплыми днями. Я предложил ему переехать ко мне, но он отказался. Я предлагал снова и снова, и каждый раз получал отказ. Я ощущал собственное бессилие. И я решил: ладно, ему просто нужно немного пространства; разобраться в себе, наладить отношения дома. Каждый переживает горе по-разному. Мне хотелось стать ещё ближе, буквально соединиться в одно, а ему, быть может, требовалось одиночество. И я отступил, перестал перетягивать на себя его жизнь. Я оказался совершенно не готов к тому, что он скажет: нам пока лучше не видеться. Это было как в тот раз в Калгари. Те ребята-гомофобы, которые избили меня, сначала просто подошли ко мне, они даже улыбались, и я не заподозрил ничего плохого. Один из них что-то спросил, представился и протянул руку, но я не успел её пожать, потому что через секунду он ударил меня кулаком в солнечное сплетение — нет во всём человеческом организме места, удар в которое мог бы причинить большую боль. Она пронзила всё моё тело, и хуже всего было то, что моя способность дышать оказалась заблокирована — примерно с минуту я не мог вдохнуть, и это было очень страшно. Таким же неожиданным и острым ударом оказались для меня слова Авеля. Мы ни разу не ссорились, я не мог и подумать, что его самочувствие как-то связано со мной, и потому абсолютно не понимал, что сделал не так. Он сказал, что дело не во мне, но в чём было чёртово дело, не объяснил. Я стоял перед ним жалкой версией себя, раскрывшей своё нежное нутро, мне казалось, что я не могу дышать, я чувствовал что-то ещё, что-то, чего не мог распознать, дурнота заполнила всё горло, и мне пришлось уйти. Дома меня невыносимо рвало этими невысказанными словами. И вот я решил сделать кое-что жуткое. Я не стал резать себе вены, не стал глушить боль работой, просиживать часы за молитвой в церкви, не пошёл на вечеринку, чтобы напиться, не ел сладкое, не слушал музыку… Я остался наедине с собой и решил в этой боли разобраться. Попросил у Перрье три выходных и закрылся дома. Впервые за двадцать два года я решил как следует рассмотреть свои собственные, ничем не затуманенные чувства, и честно скажу, зрелище оказалось не из приятных. Я увидел, что гиперэмпатия, определявшая моё эмоциональное и физическое состояние с самого детства, была на самом деле не патологией, не инородным объектом, который нужно отделять от себя, чем я занимался последние восемь лет. Напротив — она была моей сущностью. Она определяла меня больше, чем что бы то ни было. Именно она привела меня в этот город и позволила устроить мою жизнь в гармонии с окружающими людьми. Именно она в поисках искренности привела меня в своё время и к волонтёрству, а позже — к Айзеку. Именно с помощью неё я с самой первой встречи с Авелем видел удивительную красоту его души и раскрыл свою собственную. И даже в Калгари, когда моя жизнь казалась мне нелепым времяпрепровождением, я всегда мог отделить фальшь от правды только благодаря этой высокой чувствительности. Впервые за много лет я понял, что только рядом с другими обретаю истинного себя. Что одиночество губительно для меня. И что я восемь треклятых лет судил о себе шиворот-навыворот. Эта мысль меня переполнила. Я выскочил из дома и прямо посреди дня примчался в редакцию газеты, потому что мне было остро необходимо видеть Авеля, говорить с ним, вернуть его себе. Мы стояли у окна на лестничной площадке. Он, не глядя на меня, спросил, зачем я пришёл. Я отвечал едва ли не взахлёб. — Я не могу не видеться с тобой, Авель. Я думал, что отпущу тебя ненадолго, отступлю, дам тебе время. Но это оказалось самым идиотским, что я только мог сделать. Я должен был, наоборот, тянуть тебя сильнее и ближе, чтобы ты понимал, как важен для меня, что я готов всего себя отдать, понимаешь, только чтобы тебе стало легче… — У меня лейкоз, Патрик, — вдруг прервал он меня, и я, почти всхлипнув, вздохнул. — Такой же, как был у Айзека. Я сдаю анализы каждый месяц, и при последних его обнаружили. Пока на начальной стадии, но нет никаких гарантий, что терапия полностью поможет или что он не вернётся через год или два, что он не будет возвращаться снова и снова всю мою жизнь, что я не умру так же скоро, когда это всё зайдёт слишком… Я схватил его за ладонь. С каждым его словом голова у меня кружилась всё сильнее и сильнее, казалось, что сейчас я потеряю сознание. Я не мог поверить в то, что слышал. Не помог поверить, что Господь допустил это. Слёзы душили меня. — Прости, Авель, — прошептал я, не зная, как с собой справиться. — Прости меня, я даже не мог представить… Он высвободил руку. — Ты здесь не при чём. Я просто думаю, что мне лучше справиться с этим самому. Это моя проблема, и тебе не нужно тратить на это свои силы и свою жизнь. Одно дело — волонтёрство, и другое... — Но я хочу. — По моим щекам уже текли слёзы, и я не мог их контролировать. — Я хочу тратить свои силы и свою жизнь на тебя, в этом и есть моя самая настоящая жизнь. Плевать, что будет через год, мы об этом через год и подумаем, ладно? — Патрик, пожалуйста… Давай оставим всё так, как есть сейчас. Он отвернулся и пошёл вверх по лестнице. — Я люблю тебя, Авель, — выдохнул я ему вслед и заметил, как на одну секунду он замедлил шаг.