Нелепый ты

       Джим Джонсон вернулся.        Джим Джонсон жив.        Джим Джонсон не бросил свою семью, свою прекрасную супругу и непослушного сынка.        Джим Джонсон прямо сейчас сидит в гостиной и пытается что-то рассказать, объяснить, доказать, пообещать рыдающей в припадке Лизе.        Лиза то в истерике просит принести ей воды, то судорожно отталкивает протянутый ей стакан. Стакан падает на пол и разбивается, но кому сейчас какое дело до стакана. Ведь Джим Джонсон вернулся.        Спустя пять лет в квартире снова запахло этим едким, но таким родным одеколоном.        Время — около трёх ночи.        На дворе Рождество.        Все эти мысли Ларри пытался сплести в единый комок у себя в голове, но получалось у него неважно. Лекарство в столовой ложке, которое Генри пытался втюхать рыдающей в голос Лизе, Лар выпил сам, однако спокойнее ему не стало.        Джим, отрываясь от одностороннего диалога с женой, поворачивался временами к Ларри, что-то расспрашивал, говорил, широко улыбался. На его расспросы парень отвечал едва-едва, словно не ощущая самого себя.        Джим Джонсон бесконечно обнимал то жену, то сына, успел познакомиться с семейкой Фишеров, дал клятву свозить детей с собой на рыбалку, что-то пошутил про метеорологов...        Всё катилось кубарем. Вся жизнь в тот миг казалась глупым, абсурдным кино с непредсказуемой концовкой.        Часа полтора потребовалось Лизе на то, чтобы более-менее успокоиться. И хотя бы перестать истошно орать. Ларри же взял Сала за запястье и потащил на разговор.        На балкон вела всего одна дверь, которая находилась в кухне. Именно ей мальчики и воспользовались и оказались на открытом воздухе.        Ларри опёрся о перила балкона и стал смотреть куда-то вдаль.        — Эй, ботан, — Салли легонько толкнул Лара плечом, встав рядом. Тот даже не среагировал. — Что ты думаешь? Обо всём этом.        На улице стоял лёгкий мороз, сопровождая речь парней лёгкими облачками пара. Где-то далеко уже даже дребезжал рассвет. Наступало утро, а в квартире Джонсонов никто и не думал ложиться спать.        — Пиздец. Пиздецпиздецпиздец пиздецкий, вот что я думаю, — ответил Ларри безразлично. Возможно, лекарство всё же подействовало, а может это и свежий воздух имел отрезвляющий эффект. — Чё я могу ещё думать, если отец, пять лет уже как пропавший, просто берёт и заявляется, мол, вот он я, хули.        Ларри взялся за голову и зарылся в ладонях. Сал только сейчас заметил, что бордовый свитер очень хорошо сочетается с его болотными волосами. Лиза не прогадала.        — Не подумай, Салли. Я очень люблю своего отца. Мои чувства к нему не ослабили ни время, что прошло, ни расстояния, которые нас с ним разлучали. В конечном итоге он всё равно вернулся сюда. Значит, судьба так решила. Но я просто не могу принять факт его появления, так же, как и не мог когда-то принять факт его исчезновения!        — Погоди, чего?! Ты сказал... Судьба так решила?! В фаталисты заделался? — Сал никак не ожидал услышать подобного от своей пассии, вечно полного скептицизма и веры разве что в себя и людей. Но не в силы свыше.        — После такого... во что угодно готов поверить! Я не знаю, я потерян. Впервые за много лет... я блять потерян. Ты мне нужен, Сал.        Фишер резко развернул Ларри к себе (тот только и успел, что выдавить поражённое «хэй!») и начал одну за другой рывками расстёгивать застёжки на протезе. Второе лицо из белой пластмассы с грохотом упало на железное покрытие балкона.        — Сал, ты чего... — испуганно начал Ларри.        — Взгляни на это, — он ткнул себя в лицо пальцами, и это отразилось жгучими ощущениями на поражённой коже. — На эти израненные щёки и лоб, сломанный нос, губы, сплошь покрытые рубцами. На брови, которые не растут. На опухшие веки. Взгляни! Что ты видишь?!        — С-Салли Фишера я вижу.        — Нет. Ты видишь человека, которого сломали в прямом и переносном смыслах. Которому нет примирения с тем, что ему уготовила жизнь. Я и моё лицо — две стихии. Меня боятся и остерегаются, будь я в этой пластиковой штуке или без неё! Ты видишь чудовище. Но каждый Квазимодо обречён на счастье, даже такой, как я. Дробя мои кости, не сломишь моего духа. Поэтому я сейчас стою с тобой. Какое бы дерьмище не затекало в твою судьбу — найди кнопку смыва.        — Сал... — Ларри продолжил очумевать от таких речей. — Ты это сейчас к чему?        — К тому, что, каким бы одиноким ты себя ни чувствовал, рядом всегда буду я. Где бы и когда ты не очутился — даже если там другие звёзды. Я с тобой.        Ларри не нашёлся, что ответить. Он обнял ладонями плечи Сала и осторожно коснулся его губ своими, зная, какие болезненные ощущения это вызовет у партнёра, и тут же почувствовал взаимное влечение. Поцелуй продлился не больше пары минут, но обещал запомниться надолго.        — Да, так гораздо лучше, — Салли улыбнулся, и Ларри смог увидеть его улыбку, ведь сейчас их не разделял ни один жалкий протез. Но улыбка сиюсекундно сменилась выражением испуга, как только они оба услышали дикий грохот и нечеловеческий вскрик где-то сверху. Салли даже не успел голову поднять, как у него в руках оказалось что-то большое, тёплое, пушисто-полосатое и мурчащее.        — Гизмо! — вскрикнул Сал и тут же прижал к себе блудного зверёныша.        — Вот так номер... — Ларри посмотрел наверх, откуда свалился кот. — Видимо, гулял по коньку крыши и не удержался. И как только он до сюда допёр?        — Видимо, всех Фишеров без исключения тянет к дому Джонсонов, — сияюще ответил Салли, всё ещё прижимая к себе нашедшегося питомца.        — Хэ-э-эй, товарищ, а про спор ты не забыл часом? Кажется, кое-кто теперь должен мне арбузный пудинг! — торжествующе вскинул руки вверх Ларри. Сал медленно наклонился за протезом.        — Пудинг, говоришь? — протянул он и вдруг схватил протез, а через секунду уже оказался на кухне и захлопнул балконную дверь.        — Э, ты чё?! Ты чё творишь?! — вскрикнул Ларри, тут же тщетно начав дёргать дверь, переводя взгляд то с Салли, то с Гизмо у него на руках, которых видел сквозь стекло в двери.        — Салли Фишер, твою же ж мать, прекрати страдать хернёй! Открой! — Ларри ударил кулаком по двери. Сал отрицательно покачал головой, показал язык, опустил кота на пол и начал надевать протез обратно.        — Салли. Фишер. Официально заявляю, что вы — главная нелепость этой вездесущей Вселенной. Ты нелепый, Фишер! Не-ле-пый! Считаю до десяти! Не пустишь - пеняй на себя! Один... Два... Пять... Восемь...        Стоял шестой час утра, а с неба начали сыпаться крупные снежные хлопья. В этот миг мир был так тих и спокоен, но кто знает, что с ним случится завтра. В одном можно быть уверенным точно — мальчик в протезе и его неунывающий друг-бунтарь переживут любой катаклизм. Вместе.