По разную сторону баррикад

— Мир только для геев! Мир только для геев! — в один миг вся Болотная площадь всколыхнулась, заворошилась, наполнилась звуками, криками, топотом. Кажется, затих только ветер, доносивший откуда-то со стороны приближающиеся выкрики толпы, и в этот момент несколько сот человек, словно ледяная волна, хлынули на площадь. Небо запестрело флагами, плакатами, звуками барабанов и фанатских дуделок. Митинг, демонстрация. "Кто разрешил? Кто позволил?" — доносилось со всех сторон от мирных граждан, спешивших покинуть площадь и отойти на безопасное расстояние от толпы, которая своими криками привлекала внимание не только простых граждан и гостей города, но и, кажется, почти весь отдел Московского РУВД вместе с отрядом ОМОНа. Стражи порядка, облаченные в каски и бронежилеты, с дубинками и травматами наперевес, словно готовились к войне с фашистской Германией, а не с, казалось бы, полусотней мирных, на первый взгляд, участников гей-парада. — Вот твари, дома им не сидится, — сплюнул один из омоновцев и поправил бронежилет, оглядываясь на бесноватую толпу. Особенно в ней выделялся один — высокий, светловолосый парень в розовой толстовке, штанах хаки и тяжелых берцах. Лидер движения с невероятным количеством браслетов на тонких запястьях и колец на пальцах разжигал толпу призывными речами, заставляя их с каждым выкриком быть громче. Со стороны парка подъехали скорая и две пожарные машины с брандспойтами на крышах. Это не укрылось от фанатов свободной любви, но кричать меньше они от этого не стали. — Шаст, кажется, будет жарко, — толкнул кто-то парня в розовой толстовке в плечо, обращая его внимание на спецтехнику. — Не ссы, наши все в курсе. Если и стрельнут, то только попугать, — фыркнул светловолосый парень и вскинул вверх руку. — Моя жизнь — мои правила! — грянула толпа, вскидывая вверх разноцветные шарфы и флаги. — Мы все одного цвета — цвета российского флага! — вновь заголосил парень, и толпа его дружно поддержала. — Вот уроды, — рыкнул капитан полиции Павел Алексеевич Добровольский, прибывший этим утром на разгон демонстрации. — На цвет флага позарились, ну это перебор. Итак, слушай мою команду! — мужчина замер перед отрядом омонцев. — Всех разогнать подчистую, но не так, как в прошлый раз. Они должны бояться и носа не высовывать. Бить только по ногам, а если никто не видит, то... Ну, вы поняли… — группа многозначительно переглянулась. — Задержать всех на пятнадцать суток, доставить в КПЗ, штраф всем без исключения. Проверка паспортов, и далее... — продолжил капитан и покосился на голосившего больше всех парня. — Этого деятеля стрелять при всех, стрелять по ногам. Они должны бояться и знать, что против их правил есть наши правила и есть закон, — зло прошипел капитан и ударил кулаком в свою ладонь. — Ждите сигнала, по местам. Если бы участники несанкционированного митинга знали, что их ждет расправа, то, вероятно, они бы сюда не пришли. Вероятно, и парень с браслетами на руках остался бы дома и поспал бы часик-другой. Вероятно, старший лейтенант Арсений Сергеевич Попов, один из сотрудников полиции, остался бы в этот день дома или в отделе и мирно составлял бы протоколы, подписывал документы, оформлял нарушителей порядка. Но сейчас он стоял в оцеплении и вспоминал тот день, когда к нему впервые привели этого парня с множеством браслетов на запястьях. Антон Шастун — свободный художник, экспрессионист, графист, а теперь еще и зачинщик гей-парада на Болотной площади. К слову, Шастун был частым гостем в их отделе и всегда с ироничной улыбкой смотрел на Арсения, призванного служить закону и выполнять свой офицерский долг. В некоторой степени Попов ему завидовал: парень жил не оглядываясь на то, что было вчера, для него, кажется, не существовало правил, а было только настроение сделать так, а не иначе. Шастун был парнем безобидным, смотрящим на мир с веселой улыбкой. Только разве это объяснишь тем, кто сейчас готовился наказать строптивую молодежь и, возможно, даже пролить кровь на тротуары города, стоя по другую сторону воображаемых баррикад. Безобидная толпа митингующих во всю размахивала флагами. Кто-то снимал это на телефон, кто-то пришел поддержать своих за компанию, кто-то за идею, а кто-то и вовсе основательно подготовился к мордобою, захватив с собой пару кастетов и дымовые шашки. Эти парни носили на лицах повязки и казались в этом радужном океане из людей самыми агрессивными. Но в любом случае, для всех для них это было весело, интригующе, еще одна история, которую они будут с упоением рассказывать на своих сходках, демонстрируя синяки и ссадины. — Моя жизнь — мои правила! Моя жизнь — мои правила! — доносилось все громче из толпы молодежи, кажется, не замечающей, что со всех сторон их окружали омоновцы. — Советую заткнуться и разойтись по домам! — наконец крики митингующих заглушил голос, звучавший из громкоговорителя, и его тут же освистала толпа. — Митинги запрещены. Если вы не подчинитесь, то к вам будет применена сила, — вновь заорал в рупор светловолосый мужчина в штатском и оглянулся на отряд омона, ждущего указаний. Арсений, стоявший в середине отряда, то и дело оглядывался по сторонам, ни на минуту не выпуская из глаз высокого парня в розовой толстовке, стоящего на деревянной лавке, словно Ленин на броневике. Парень светился позитивом и, кажется, опасности не чуял, а ведь через мгновение в его радостной разноцветной жизни может наступить черная полоса. Попову было просто жаль и его, и всех остальных, которые по глупости последовали за своим лидером. — Павел Алексеевич, а, может, давайте с ними психолог поговорит или… я могу, — запнулся темноволосый мужчина. — Возможно же уладить все мирно. — Ты чего, Попов, из команды этих разноцветных пидоров? Так я живо с тебя погоны сниму и к ним отправлю, — буркнул Добровольский, испепеляя взглядом полицейского. — Мирно… Мирно нельзя, поступил приказ разогнать этих сволочей, заставить бояться. Играем не по правилам, Попов, скоро выборы. Мать твою, ты что, хочешь остаться без премии? Хорош болтать, — Добровольский оглянулся на толпу митингующих. — Матвиенко, этого длинного видишь на скамейке? Снимай его сразу, как только начнется первый залп. — Так точно, — коротко ответил стоящий рядом с Поповым товарищ по оружию. Напряжение нарастало, кажется, участники митинга тоже почуяли что-то неладное, а когда из брандспойта на пожарной машине струей воды смело первую сотню дебоширов, остальные кинулись в рассыпную, но их уже оцепили в плотное кольцо, и деваться было некуда. В воздухе засвистели резиновые дубинки, послышались крики, выстрелы, и дым от шашек тут же заволок поле боя. Высокий светловолосый парень, похоже, подобного исхода не ожидал и поэтому не успел среагировать на то, что его схватили чьи-то руки и повалили на землю, а стоящий в десяти метрах от него мужчина со стоном упал вниз, держась за кровоточащее бедро. — Твою мать, — выдохнул парень, но подняться не успел, кто-то вновь схватил его за шиворот, выворачивая руки, и куда-то потянул, спасая от свистящих дубинок и людей, метавшихся по площади, втаптывая в землю разноцветные шарфы, флаги, а иногда и друг друга. Арсений, кажется, вовремя среагировал, отпихивая Шастуна на землю. Пуля, пущенная стрелком, прошла мимо, угодив в какого-то парня. То, что пули были не резиновые, а настоящие, стало шоком, но Попов смог собраться и теперь, затолкнув сопротивляющегося парня в полутемный тупик между стенами домов, прижал его к холодной стенке, закрыв рот рукой. А мимо уже бежали полицейские за теми, кто смог прорвать кольцо оцепления. — Не ори. Тихо, не дергайся. Не дергайся, я сказал, — шипел он на парня, пытающегося вырваться. — Дурак ты, Шастун. Куда ты полез, а? — руку мужчина все-таки убрал, и парень смог выдохнуть. — Откуда… — Антон запнулся, пытаясь в полумраке разглядеть полицейского, который, кажется, помог ему спрятаться. — А... Арсений Сергеевич, — Антон улыбнулся, а затем нахмурился. — Какого черта происходит? — А ты не видишь? — зашипел Попов и прижал парня, оттесняя глубже в темноту. — Вы никому не всрались, извини за грубость. Какого черта ты устроил? Я тебя предупреждал в прошлый раз. Куда ты лезешь, а? — Это моя жизнь и мои правила, — зашипел парень. — Живу, как хочу, и не вам мне указывать, что делать. — Тебя хотели подстрелить, ты понимаешь, придурок? — Арсений встряхнул парня за шиворот. — Лучше бы спасибо сказал. — А-а-а... Спасибо, — Антон улыбнулся, а затем подался вперед, впиваясь в губы полицейского. — Такого спасибо достаточно? — выдохнул он в губы, опешившего мужчины. — Идиот, — только и смог произнести Арсений, отпихивая парня к стене. — А вам не понравилось? Ну, тогда я пойду, — Антон попытался уйти, но грубые руки мужчины вновь прижали его к стенке. — Куда, придурок? Вся улица оцеплена. Мимо с воем сирены проехала полицейская машина, и Арсений инстинктивно прижал парня к стене, укрывая его в темноте. — Арсений Сергеевич, а это у вас в кобуре пистолет, или вы так рады, что мы здесь с вами наконец-то одни? — с ухмылкой произнес парень, и Попов снова от него отпрянул. — Заткнись! — Кажется, не пистолет, — самодовольно произнес Шастун, и Арсений едва не зарычал от того, что по его паху скользнула тонкая рука. — Зовите на помощь, товарищ старший лейтенант, — зашептал Антон, щекоча дыханием чужую шею и распаляя тем самым и себя, и служителя закона. — Я тебя сейчас сам пристрелю, — хрипло произнес темноволосый мужчина, чувствуя прикосновение чужих рук на своих ягодицах. Где-то совсем близко послышались выстрел и вой сирены, мимо пробежали омоновцы. — Шастун... — Попов сдерживался, чтобы не застонать. Ему бы отпрянуть, но сзади была холодная стена, а спереди — наглый самоуверенный парень, расстегивающий сейчас его ширинку. — За добро платить надо. Да, товарищ старший лейтенант? Сколько раз вы меня выручали, я что, не понимаю, что не просто так. Арсений, кажется, уже не выдерживал. Он рывком поднял парня с земли и прижал к стенке, сдавливая горло резиновой дубинкой. — Да не просто. Нравишься ты мне, ясно? — его рука скользнула ниже, и Антон выгнулся, пытаясь вдохнуть воздух. — Арс... — Что такое? Не по твоим правилам игры, да? Не нравится так? — Нравится, — прошипел Антон и дернулся, пытаясь оттолкнуть тяжелое тело полицейского. — Пусти… те. — Не пущу, — выдохнул Арсений прямо в приоткрытые губы, впиваясь в них жадно и требовательно. — Надоело. Хватка ослабла, и Антон, тяжело дыша, замер, не сводя глаз с мужчины, который, кажется, вовсе не шутил о своих намерениях, в отличие от Шастуна, которому до этого времени все казалось игрой. Арсению казалось, что все это не с ним происходит, не в его правильной и размеренной жизни, а в какой-то другой, когда он с тихим рычанием вбивался в рот парню, который покорно принимал в себя его член, одновременно надрачивая и себе. Так странно почувствовать свободу ото всех правил и предрассудков, окунуться в мир страсти и желаний, ощущать на своем члене чужие губы и руки, сдавливать своими руками чужое горло, впиваясь в мягкие губы, и чувствовать свою силу. Так пьяняще играть по другим правилам в чужие игры. Они целовались после слишком долго, жадно сплетаясь языками в борьбе за первенство. Антон отстранился первым, тяжело дыша, и вырвался на солнечный свет. Туда, где по-прежнему светило солнце, где ездили машины, бурлила жизнь, и слышались звуки погони. Арсений успел схватить его за руку, и несколько секунд между мужчинами происходил молчаливый конфликт, когда один пытался вырваться, а второй держал крепко и упивался этим фактом. Шастун, сцепив зубы и с силой изворачиваясь, дернул руками, вырываясь из цепкой хватки и подныривая под желтую ограничительную ленту, которой полицейские перекрыли вход на Болотную площадь. Глаза в глаза, молчаливый диалог двоих. Антон медленно покачал головой, а Арсений достал из кобуры пистолет и передернул затвор. Антон сглотнул тугой комок, едва различая движение губ полицейского. — Беги. Парень кивнул, едва заметно улыбнулся, медленно сделал несколько шагов назад, порывисто накидывая капюшон толстовки на голову, и кинулся в сторону дороги, не оглядываясь. Несколько сухих выстрелов через мгновение вспугнули стаю голубей, а затем темноволосый полицейский сорвал ограничительную ленту и, комкая ее, отбросил в сторону, словно разрушив невидимую преграду между ним и тем парнем, который жил по своим правилам. И сегодня Арсений нарушил с ним все правила и законы, и ему, пожалуй, ни секунды не было жаль. Ведь если вы оказались по разные стороны построенных кем-то баррикад, то сносите нафиг эти баррикады! И живите своей жизнью и по своим правилам.