Точка входа в процедуру

      Отец выздоровел и вернулся в Призрен, он выразил готовность уйти в ополчение, однако, война или резня к тому моменту уже считались проиграны, а семья нуждалась в родном человеке.       Немного позже, когда мы приняли непростое решение перебраться в относительно спокойную Венгрию, оформив квартиру и имущество на оставшихся друзей отца «покуда всё не уляжется», начался суетливый период на моей памяти. Учить язык, хотя в том регионе хватало наших, община пристраивала вновь прибывших, но знать его всё же обязательно. Это сейчас вопрос языка решается установкой имплантата и интеграцией его с соответствующими отделами мозга; не для всех, само собой, однако, сотрудникам частных военных компаний и их членам семьи подобная привилегия, как и представителям некоторых иных профессий, доступна без лишней бумажной волокиты и оформительских процедур, вроде получения массы справок и разрешений. Тогда же привыкалось тяжелее.       Новый Год, как и остальные праздники просто перестали для меня существовать. Свежая память доживавшей последние месяцы Югославии не могла смириться с безмятежностью Венгрии; по какой-то непонятной иронии мы поселились возле города Печ, тёзка которого на оставленной родной земле продолжал страдать от авианалётов. Тогда я впервые увидел наряженную ёлку вживую; украшенная огромными блестящими шарами, звёздочками, фигурками животных, домиками и фруктами, запорошенными инеем. Все они изготовлены с дутого стекла ручной работы, не как сейчас — выходят с конвейера. Разноцветные гирлянды с снежинками из цветной фольги отражали свет из окон домов, не забывая про луну и звёзды. Кто-то из прибывших ранее ребят, бывшие земляки, позвали вместе с ними побегать и поиграться в снежки вокруг дивной красавицы. Одна только оправданная праздником невинная просьба, свойственная детям и даже взрослым, выбила землю из-под ног. Как они могут радоваться на чужой земле, когда на их родной рвутся снаряды, гибнут гражданские и разрушаются больницы от то и дело «по ошибке сброшенной бомбы», когда достать еды не всегда получается, а дети становятся сиротами лишь потому, что у нас не было сил самим себя защитить? О какой радости тут вообще может идти речь?! О каких праздниках? Надо подумать о себе, решать актуальные вопросы настоящего и делать себя будущего, чтобы в один прекрасный день вернуться в город, где родился и жил, и наводить порядок там всеми доступными способами, не разрушая, а постепенно выправляя сложившийся к тому времени социальный баланс старательно и посильно. Оставаться и умирать — нет, не сейчас, когда я ещё был ребёнком. Воин нужен стране живой и дееспособный, идеально знающий нужный ему манёвр — цель поставлена.       Ребятам ответил грубо и с отказом, возмутившись, что на их месте они должны готовить себя для наведения порядка в грядущем и решать насущные дела, а не праздновать, когда Югославию продолжали резать по живому. Вызываемое очень ни к месту, но по делу, чувство стыда, как оказалось, крайне болезненно воспринимается некоторыми индивидами, самый крупный и толстый из которых толкнул меня в сугроб и объяснил, мол, там ему жилось крайне неспокойно, он не мог спать, недоедал (для его объёмного туловища — непростительно), совсем не весело день ото дня; раздираемая Северным Альянсом страна ничего не могла дать лично ему для сытой и комфортной жизни, а здесь тишь, да гладь, возможностей больше и, как ни странно, уважение среди ребят во дворе. Ещё бы, такому увальню просто нельзя без уважения, иначе высохнет, несчастный. Он сплюнул рядом и ушёл со стадом других ребят, веселиться вокруг ёлки, а затем ужинать за троих в хорошо обставленной квартире тёплого дома. Конечно, я был готов обороняться, но точка невозврата не наступила, можно было стерпеть, запомнив его на всякий случай — хряк с маленькими глазками, бесовской улыбкой и мордой, как вздутый блин, привычка морщить нос и приоткрывать рот. Вполне достаточно, приняв в учёт мою недостаточно хорошую по тем временам память на лица.       Самое неприятное, что в практическом плане он был прав… пока прав. Приехав намного раньше меня, его семья уже смогла обустроиться, занять лучшие места, нежели мои родители и наладить быт. Поток беженцев меньше не становился, следовательно, хороших, «солнечных» мест на всех не хватало. Получается те, кто сбежал раньше всех и ничего не сделал для страны, получил больше, чем оставшиеся и отдававшие весь свой трудовой ресурс на поддержку родного города. Эти законы распределения тогда выглядели абсурдными и неправильными, однако, будучи мальчишкой я плохо понимал, насколько сильной окажется моя выгода в перспективе.       Я поднялся и уже хотел отправиться домой, как услышал быстро приближающиеся с хрустом снега шаги; резкий прыжок, и многострадальный сугроб снова негодующе осыпался под моей спиной. На мне сидела девчонка лет пяти, одетая в видавшую виды, но не порванную зимнюю одежду, на голове куском от бывшего шарфа из овечьей шерсти было смотано подобие головного убора, из-под него торчали растрёпанные каштановые волосы, а прямо на меня уставились большие небесно-голубые глаза с выраженными ресницами. Что меня поразило — так это тёплые руки, когда стоял небольшой мороз, а талый снег влажными следами скатывался с маленьких детских ладошек.       — Он — козлище! — уверенно выдала малышка определение о толстяке, а затем в течение едва ли не трёх минут нагромоздила столько ярких и крепких нецензурных словоформ, что и схожей по концентрации речи мне не приходилось слышать уже во взрослом возрасте ни в одной из военных операций, где, по негласной традиции, нелитературный язык служит заменителем всех остальных стилей неформального взаимодействия, тем более на Балканах. — Теперь ты под моей защитой, вставай, пойдём! — она не дала мне опомниться и затребовала проследовать; времени терять не стал.       Мне было очень неловко, ведь в теории всё должно быть наоборот, это я должен помогать более младшим… Оказывается, иногда обстоятельства складываются вопреки здравой логике и складываются правильно. — Почему ты не прошла мимо? — мою руку тут же схватили и протащили вместе со мной до скамеек у дома. — Потому, что через много лет, ты вынесешь меня на руках из огня и битого железа! — мои волосы встали дыбом, а удивление едва умещалось в скромных объёмах моего худого тела. — Тебя надо беречь! — добавила она.       Надо продолжать диалог, иначе от обилия внезапных тайн, я рисковал впасть в ступор. — Кто тебе это сказал? Мы же незнакомы, — я постарался выглядеть убедительнее. — Бабушка Азиза наказ дала, а её все слушаются. Родители оставили меня у цыган, а сами уехали на заработки. Видимо, я ей понравилась. Назвала «внучкой», — немного призадумавшись, девочка протянула маленькую лапку, — Криста, 5 с половиной лет, из Боснии. — Рикард, 8 лет, Сербия, Призрен, — с ответом ей прямо в лицо меня обдал порыв тёплого ветра, словно была и не зима вовсе, либо мне так просто показалось. В любом случае, на голову больше малышки, но именно в ней я увидел человека, для описания которой подходят слова «равноправная, партнёр, поддержка». Тот поток «сдул» с меня остатки удивления. Хотя она и не выглядела, как цыганка, однако, к ним, как к этносу, в моей семье всегда относились с уважением ещё со времён моих предков, вернувшихся живыми с Первой Мировой. — Теперь знакомы! — Криста впервые улыбнулась.       Так я и встретил давнюю подругу с детства — Кристу Йослав, величайшего пилота истребительной авиации и прекрасного человека, впоследствии известную, как Балканская Ласточка.       На следующий день мы встретились снова; вопреки новогоднему духу, она предлагала совершенно не связанные с праздником занятия и увлечения, поскольку, как окажется через несколько лет, она считала с меня презрительное отношение к праздникам, как таковым. Через две недели нас записали в одну вечернюю школу, где на переменах часто доводилось видеться. Должен признать, кроме Кристы, ассимилированных в мою ауру, как психотип, друзей у меня не было; да и не особенно они были и нужны, когда есть человек, заменяющий их собой.       Всякий раз, перед новогодними каникулами, когда класс кучковался ради создания и поддержания праздничного духа, я сбегал в школьный двор, садился на элемент полосы препятствий в виде лабиринта… Очень скоро обладательница ярких синих глаз взмывала на самую высокую лестницу и усаживалась там, как птица в гнезде, молча протягивая руки к небу и «поглаживая» облака с закрытыми глазами. Затем бродили по границам территории школы, пока художественный бред, в нашем понимании, не завершится. Неужели нелюбовь к праздникам заразна? Или это просто солидарность? Я тогда не знал, но Криста не выглядела грустной от лишения себя «чести» пребывания в шумном коллективе, напротив, ей, как и мне, было хорошо подальше от празднеств.