То, что не скроешь

Иногда Эмме снился родной городок: она взлетала и парила над землей, а под ней прорисовывались знакомые дома, улочки и тропинки, магазины, ларьки, больница, почта, парк, озеро. Все родное. Она летела, но не могла приземлиться, а когда делала усилие, то просыпалась, подскакивая в постели. Эмме было тяжело читать письма от друзей: они только продолжали эту тоску. Да и приходили они, ей на облегчение, все реже. Она, наконец, по уговору Мэри Маргарет обзавелась почтой, и туда обычно приходили фотографии. Родители Мэри Маргарет купили ей какой-то крутой фотоаппарат, и она, вместо писем, заваливала ее своими высокохудожественными работами. Чаще всего сама она вместе с Дэвидом. Две улыбки до ушей. И каждую неделю, как отчет, Эмме приходила одна и та же картинка, хотя содержание ее дополнялось: стена в их женском школьном туалете. Иногда Руби, Анна и сама Мэри Маргарет на фоне этого нескончаемого списка. В тот вечер Эмма осваивала новую графическую программу, сидя перед компьютером, подаренным ей на день рождения. Очки вечно съезжали, и палец все время норовил поместить их обратно на переносицу. Им на эту программу дали месяц, и лабораторную надо было сдать еще вчера, а она даже еще ни разу ее не открывала. Эмма только создала новый проект, когда всплывающее окошко показало ей, что Мэри Маргарет не даст ей сегодня закончить освоение программы. «Эмма, возьми трубку скорее. Ты опять на вибрацию поставила? У меня срочные новости! СРОЧНЫЕ!» Эмма бросилась к телефону, на котором были сотни пропущенных. — Але? Мэри Маргарет? — Ну, наконец-то блин. Эмма, где ты там была? — Неважно! Что стряслось? — Кора Миллс уволилась! Только не кричи! Это тайна. — Почему тайна? — Ну, мы не знали, что все получится. Но все получилось. — Я ничего не понимаю. Ты не могла поподробнее? — Эмма, я боюсь, что нас могут подслушать… Мэри Маргарет перешла на шепот, как будто кто-то подслушивал их прямо сейчас. — Напиши тогда, что там случилось! — Я не могу. Это совсем тайна. — Блин, Мэри Маргарет, а зачем ты мне вообще это говоришь? — Чтобы ты знала, что Кора ушла из школы. И что теперь Реджина совсем от нее не зависит. — Теперь? Что это значит? — Эм, она же с папой живет. Уже давно, почти месяц. Ты не знала? Я думала, мама тебе сказала. — Я перезвоню! Эмма бросила трубку и рванула в гостиную, где Ингрид распаковывала коробки, в который раз перевезенные с места на место. — Мама! Ты мне не сказала! — Что? Что такое опять? — Про Реджину! Она переехала! Я ей могла позвонить. Уже давно! Почему ты мне не сказала? Ингрид отодвинула коробку, обдумывая, какую правду сказать: — Я не хотела тебя расстраивать опять. — Расстраивать? Кора уволилась, а Реджина у отца. А ты мне не сказала? Да, вот тут есть из-за чего расстроиться! — кипятилась Эмма. — Эмма, ты только начала приходить в себя. Ты наконец-то ешь! — Ингрид всплеснула руками: — Я больше не хочу доставать тебя из этой немоты. — Я буду есть, обещаю. Каждый день, каждый раз. И не буду молчать. Только говори мне все, пожалуйста. Что случилось? Что там еще могло случиться с Реджиной? Что еще ей досталось? Неужели этого всего было мало? Эмма сложила руки, в ожидании нависая над матерью, и та сдалась. Все равно Эмма все узнает, рано или поздно. — Ее собака… в общем, собаки больше нет. Эмма уткнулась в ладони, растирая лоб. Нет. Нет нет нет. Нет, только не это. Только не Гертруда! Так, взять себя в руки! — Я должна ей позвонить. Мне надо поговорить с ней! Эмме пришлось повозиться с тем, чтобы достать номер, который она набирала опять и опять, попутно разбираясь с тем, как работает междугородний. Но ничего не выходило. Она сидела на полу, прислонившись к стене, уставившись в невидимую точку, слушая равномерные гудки. Гертруды больше нет. Реджина, должно быть, с ума сходила от этого. Рука Ингрид легла ей на голову, поглаживая. — Возможно, поздно, и они все спят? — Да, может быть поздно. Слишком поздно. Месяц уже прошел или сколько? Конечно, уже поздно. Эмма должна была быть с ней в этот момент. — Эмма, ты не виновата в том, что случилось, слышишь? Собака уже давно болела. — Но что же делать? — Ничего не поделать. Подождать? Эмма подняла глаза на мать. Сколько она может ждать? Она и так уже опоздала. Она набирала номер еще, но когда поняла, что на сегодня ей никого не услышать по ту сторону, она прошла в комнату и настрочила Мэри Маргарет сообщение: «Не бросайте ее. Вы нужны ей». И, несмотря на позднее время, тут же пришел ответ: «Эмма, конечно, мы ее не бросим. Ты тоже там держись!» Эмма звонила еще, на следующий день, и последующий. И однажды кто-то поднял трубку, и она услышала мужской усталый голос, чуть не закричав от радости: — Да? — Э…мистер Миллс? — Да, я слушаю. — Я могу услышать Реджину? — Она не может сейчас говорить. А кто ее спрашивает? — Это Эмма. Скажите ей, что это Эмма! — Эмма? Эмма Свон? Но она не успела ответить, как трубку повесили, и гудки сменились на раздражающие частые. И Эмма перестала ждать, перестала звонить. Письма от Мэри Маргарет тоже приходили все реже. Зато новые темы на учебе продолжались, и чистые листы в новых альбомах сменялись один за другим, как и сны.

***

Сначала Кора Миллс подумала, что это чья-то шутка. И скорее всего, в этом была замешана ее дочь. — Реджина, постарайся объяснить, что это делало в твоем шкафчике? Кора протягивала ей листок с большими, напечатанными на нем буквами. Но Реджина даже не взглянула в ее сторону, не отрываясь от тетради. — Я не знаю. Я им больше не пользуюсь. — Почему он не закрыт? Почему ты его не запираешь? Реджина не поднимала глаз, но легкая улыбка едва тронула ее губы. — А в этом есть какой-то смысл? — прозвучало иронично. — Не дерзи мне, отвечай! — Как я уже сказала, дорогая моя мама, я им не пользуюсь. Кора хлопнула дверью, которая тут же открылась заново, отскочив от косяка и посыпав известкой, и Реджина продолжила заниматься.

***

В тот вечер Кора осталась в кабинете допоздна. Все уже разошлись, и по коридору раздавались только ее шаги. В дальнем конце левого крыла свет уже не горел, только уборщица домывала полы. Кинув на ходу, что с уборкой закончено, Кора прошлась в учительскую, чтобы убедиться, что в ее владениях она и правда осталась одна. Утвердившись в этом, она направилась к школьным шкафчикам. Минуя школьный женский туалет, она поморщилась, презрительно сморщив нос, но затормозила и зашла внутрь. Так и есть: записи множились. Они перекрашивали стену каждые выходные, но каждый понедельник кто-то заново все переписывал. И все начиналось с этого ненавистного ей имени: «Эмма Свон». Эмма Свон стояла во главе всего этого, хоть и была неизвестно где. Негодяйка! Извращенка! Просто немыслимо! Кто все это делает? Она бы поставила камеру прямо тут, внутри туалета, но они потратили деньги из статьи дополнительных расходов на ремонт и на краску. Там и имя ее дочери было: «Реджина — предательница». Руки бы всем поотрывала! Но в этот вечер ей надо было проверить другую ее догадку. Кора продолжила осмотр. Связка ключей оттянула руку тяжестью: все ключи до единого, от каждого шкафчика. Реждинин опять был раскрыт, и там вновь лежала эта записка. Она с яростью вырвала ее, как сорняк, и принялась открывать соседний шкаф. Ноздри расширились от гневного сопения: там тоже лежала точно такая же записка. «МЫ ВСЕ ЗНАЕМ. УХОДИ, КОРА!» Ключи скрежетали вместе с зубами, дверцы отпирались, и в каждом лежало одно и то же. Зараза, которую не выдрать с корнями, распространяющаяся повсюду. Кора прошла по каждому до единого, закипая от ярости. Такого не может быть! Как они все посмели! Она им устроит, она всем им устроит сладкую жизнь.

***

Она бы созвала совет, подняла бы всех на уши. Но что бы она сказала? Как бы она объяснилась? Что она случайно нашла одну и ту же записку с ее именем в каждом шкафчике? Немыслимо! Реджина ни в чем не признавалась. Отсутствующий пустой взгляд. — Я знаю, что ты в этом замешана! — Не имею понятия, о чем ты, мама. — Знаешь! Ты все знаешь! Это как-то связано с ней? С Эммой? Реджина замерла, услышав это изо рта матери. — Не смей называть ее имя. Рука замахнулась, но Реджина не дрогнула, замерев, не вжала плечи, не уклонилась. Она смотрела прямо в глаза матери: — Ударишь меня опять? Ну что же ты? Ударь. Только на кого ты теперь свалишь вину? Кору передернуло от такой неслыханной наглости, и ладонь обожгла щеку. Реджина только зажмурилась. — Ну, давай еще, не жалей меня. Реджина знала: она ударит все равно. Вопрос был только в том, как скоро это закончится. — Не напрашивайся, Реджина. Ты ведь сама напрашиваешься! — Ну, так ударь еще. Я уеду к отцу, завтра же, — подтолкнула она ее. — Он не примет тебя, он нас бросил и не желает больше видеть. Он теперь с другой женщиной и любит только ее. — Он бросил не нас, а тебя, мама. И ты сама это прекрасно знаешь. Не ври себе. И рука отвесила другую пощечину, и еще одну. Кора остановилась, только когда кровь блеснула на губах дочери. — Ты такая же невыносимая, как и твой отец. Он ни за что не возьмет тебя к себе! Но не увидев в глазах дочери ни капли страха, ни капли сомнения, Кора изменилась в лице. — Ты же не бросишь меня, Реджина? Не оставишь, как он меня оставил? Ты же не бросишь Гертруду? Особенно сейчас! Реджина, не оставляй нас. Реджина отвернулась, утирая рукой кровь. Жалко смотреть, больно слышать. — Лучше бы ты меня ударила еще раз.

***

Кора теряла все, как и самообладание, когда смотрела на свою дочь, смеющую ей дерзить. Но Реджина была ей больше неподвластна. Она больше ее не боялась. Когда она обнаружила, что дочь сбежала с уроков, чтобы ускользнуть к отцу, она впервые пришла в его квартиру. Но он не пустил ее даже на порог. Сказал, что Реджина не готова никого видеть и закрыл дверь. Ну ничего, в школе она все равно будет ее, только ее! Свои школьные владения она тоже теряла. Никто больше не опускал взгляд, здороваясь с ней, и ей чудилось презрение в этих глазах. Эта зараза была теперь повсюду! Записки продолжались, они сыпались на нее отовсюду. Сегодня утром она нашла еще одну в своем кабинете, прямо на столе. Кто сюда мог иметь доступ? Кто посмел вторгнуться в святую святых, в ее личное пространство? Такое больше не могло продолжаться! Она заперла кабинет и направилась в учительскую. Все замерли, когда директриса ворвалась в кабинет. Глаза устремились на нее, разглядывая, сверля. Кора молча обводила их взглядом: губы дрожали от гнева, глаза яростно сверкали, волосы выбились из идеальной прически. Она сопела от злости, потрясывая запиской, и руки тряслись вместе с ней. — Кто? Кто посмел? Как вы смеете?! Но все молчали, не отводя глаз. Они знают, они тоже все знают. Мистер Голд поднялся со своего места, взяв на себя смелость ответить за всех. — Мисс Миллс, вам лучше покинуть этот кабинет. И это место тоже. — Что все это значит? — дрожали губы. За Голдом поднялась мисс Френч, следом встала мисс Фокс, мистер Бут, все они вставали, и кольцо смыкалось. — Вам лучше написать заявление самостоятельно, мисс Миллс, — поставил точку мистер Голд, и Кора ринулась из учительской.

***

Реджина заперла дверь ванной и включила душ. Стянула водолазку, краем глаза улавливая свой силуэт в зеркале. На секунду вновь мелькнуло знакомое видение: мать распахивает на ней халат, раскрывая тело, видя засосы. Как стаскивает с нее лифчик, и Реджина почти чувствовала, как застежка скребет по спине. Она обернулась, но в ванной была только одна она. Реджина стянула колготки вместе с бельем, и перед глазами встало кресло гинеколога, чужого врача в чужом городе. Он велит ей сесть в кресло, раздвинуть ноги и спрашивает обо всем, что с ней сделала «та девушка». А мать стоит за его спиной, скрестив руки на груди, поджимая губы. Он записывает все. И после него будет другой врач: мерзкий психолог, совсем не похожий на мистера Хоппера. Сюда ее мать не пустили, но Реджина знает, что она все прочтет позже: весь отчет на нее и ее Эмму, на все, что было между ними. Мама пошла куда дальше шкафчика, роясь там своими пальцами, пачкая, разрывая, выворачивая наружу внутренности. Реджина закрыла глаза и мотнула головой. Вода струилась по телу, только она его не чувствовала. Намыленные руки скользили по чужим плечам, обнимая чужое тело, и Реджина уселась в ванну, утыкаясь лбом в колени, вжимаясь в саму себя. Так непривычно, что никто не ждал ее у двери, не стучал и не проверял. Она могла бы просидеть тут полдня, пока кожа на пальцах не размокнет, но чужое тело не хотело расслабляться. Да и папа, наверняка, уже привез Герти домой. Реджина осматривала свою новую комнату: еще пустой книжный шкаф, кровать пока без белья, пустой стол. Есть где спать, есть где заниматься, есть место для собаки. Отец стоял в дверном проеме, не решаясь ступить внутрь, наблюдая, как она осваивается. Больше ничего не надо. Им пришлось потесниться из-за всего этого. Реджина все еще чувствовала себя виноватой за то, что ему пришлось это сделать. — Папа, я не знаю, что сказать, — начала она, но тот покачал головой, останавливая ее. — Ничего не надо говорить. Давно надо было так сделать. — А как же Сьюзан? — Посидит немного на таблеточках, ничего. Я же сижу на своих, — улыбнулся он. — У всех у нас свои болячки, это не страшно. Реджина нервно выдохнула: у всех свои болячки, и у Герти тоже. Поскорее бы она поправилась. Она опять мало ела. Если бы ей не пришлось оставить ее без нормального присмотра на все лето, может, этого всего и не случилось бы. — Прости меня, Реджина. Я должен был сразу все это заметить. Это моя вина. Реджина промолчала. Она ведь тоже могла бы сказать, но не знала как. Она всегда думала, что папа знал, ведь он прожил с ними так долго под одной крышей. Она всегда думала, что он закрывал глаза на это, что он негласно принимал все, что происходило в доме, что происходило с ней. А когда его не стало в их жизни, то незаметно все становилось хуже и хуже. Но ей всегда казалось, что все это еще позволительно. До каких пор? Как признать, что что-то вышло за рамки? Где эти рамки? Что правильно, и когда это «правильно» перестает таким быть? Что, если всю твою жизнь происходило что-то, что непозволительно для всех, кроме тебя самой? И если бы Мэри Маргарет не подошла бы к ней на той большой перемене и не завела с ней разговор, она бы не сидела сейчас у отца, она бы не решилась. В тот день Реджина ела в одиночестве, потому что друзей у нее в этом году резко поубавилось. Она знала, что все они догадываются, что это она виновата в том, что Эммы с ними больше нет. Реджина принимала это. Одиночества она не страшилась. Но Мэри Маргарет подошла сама. Реджина не стала раскрывать ей деталей про тот злополучный вечер, свалив все на недопонимание по условию матери: никому ни слова про тот вечер, или «семье Свон будет хуже». Хорошее же вышло недопонимание: один кивок головы вместо слов на все эти засосы. И вот Эммы больше нет. А на стене в туалете до сих пор кто-то старательно подливал масла в огонь. Простит ли Эмма ее когда-нибудь? Она так и сказала Мэри Маргарет, что они все друг друга не поняли. Тогда Мэри Маргарет поделилась своими секретами: рассказала и про то, что Эмма не хотела уезжать, и как сильно она переживает за Реджину, и про недавнюю смс. Рассказала про туалет, и Реджина не поверила своим ушам, пока не услышала всех подробностей. И если бы она не узнала этого, то никогда бы и не решилась. Храбрость заразительна. Как же ей не хватает Эммы! Всегда не хватало. И когда Мэри Маргарет рассказала, что они сделали в туалете, и как их поддержали остальные, Реджине вдруг показалось, что она тоже может сделать что-то. В ней вдруг появилась такая сила, надежда на что-то лучшее. Ведь она может что-то изменить! Сказать правду, честные прямые слова. Она уже пыталась сказать это Эмме, но что-то ее всегда останавливало. Эта мысль о том, что Эмма поймет, какая Реджина на самом деле слабая, какая она трусиха на самом деле. Терпеть унижение от собственной матери и признать это перед человеком, который значит для тебя так много — весь этот мир. Оказаться недостойной, а потом стать брошенной. Она не могла такого допустить. Но храбрость заразительна. Жаль, что этой храбрости не было, когда в доме появилась мисс Свон. Но Мэри Маргарет не Эмма. Реджина решилась под честное обещание Мэри Маргарет никогда ни слова из того, что она скажет, не говорить Эмме. Ни за что. Никогда. И Мэри Маргарет молча кивнула, готовясь слушать, отодвигая от себя поднос с едой. В ответ Реджина рассказала все: про то, как хочет сбежать из дома, про то, что Гертруда болеет, и как она переживает за нее, про то, как мать лазила в ее шкафчик, как она прочитала ее стихи, про все, раскрывая самые грязные тайны своей матери, все, кроме того злосчастного вечера. Глаза Мэри Маргарет делались все шире, и она ни слова не проронила за всю эту перемену. Возможно, Реджина пожалеет о том, что так легко рассталась с этим грузом, но после этого вдруг стало так легко и пусто. Весь урок она слышала, как с последней парты раздавалось шушуканье, молчаливо разрешаемое мисс Френч. А потом, после уроков, Мэри Маргарет всучила ей записку, одними губами проговаривая «совершенно секретно». Реджина, по привычке, старалась все запомнить, внимательно вчитываясь, потому что такие вещи нельзя брать домой. «Операция «Побег Реджины» под предводительством команды Свон, Бланшар и Нолана. И Миллс. Задачи: Сбежать к отцу. Рассказать ему все и сбежать, прямо сразу с урока. Мы тебя прикроем. Скажем, что ты приболела, да что угодно. С Эммой я уже научилась врать про прогулы», — написано рукой Мэри Маргарет. Дальше писал Дэвид: «Что делать с собакой? Гертруде можно пожить у меня, если что. Папа разрешит. Там им будет весело с Вульфом. Вульфа ты уже знаешь, он хороший мальчик, не будет ее обижать. Надо просто увезти ее, так, чтобы было незаметно. Она может не лаять? Я попрошу у папы грузовик, если что». Дальше опять писала Мэри Маргарет, хотя кое-где промелькивал почерк Дэвида: «Устранить проблему в школе. Самая сложная задача. Тут нам нужна твоя помощь. Ты знаешь, где она хранит ключи от своего кабинета? У нас есть одна идея, но она совершенно безумная. Если что, это Дэвид придумал. Очень смешно, Мэри Маргарет. Ладно, Эмма точно так же предложила бы. Нам нужно настоящее восстание! Бунт! А еще нам нужна поддержка кого-то из учителей на всякий случай. Кому ты доверяешь больше всего? Мы предлагаем мисс Френч. Дэвид, может лучше мисс Фокс? Пусть сама решает! Реджина, тебе решать! Все получится! Ждем от тебя информацию про ключи. Остальное — за нами. Команда Свон, Бланшар, Нолана и Миллс. Удачи нам всем! Ни пуха, ни пера! К черту!» К черту! Реджина это сделает: ради себя самой, ради Герти, ради Эммы. И война продолжилась новым сражением. Во время перемен, после школы, в гараже, дома у Анны, у Мэри Маргарет: от старосты к старосте передавались указания, что нужно сделать. Кто-то молча сразу соглашался, кто-то задавал вопросы, но все были едины в одном: мертвой зоны в этой школе больше не будет никогда. Реджина обошла все свои тайники в доме, доставая самое сокровенное: рисунок от Эммы с подписью «и я тебя тоже» в наволочке подушки, их общий диск, записанный Эммой, свои стихи, восстановленные по памяти, вложенные в книги. Собрала себя по кусочкам. А потом дошла до тайников матери. Достала дубликат ключей от ее рабочего кабинета, чтобы сделать еще один, который отворяет самый сокровенный шкафчик в их школе. Эта битва будет за ними. Реджина села за стол, чтобы написать очень важное сейчас письмо, стратегически важное. «Мистер Голд, у меня есть информация, которая поможет вам получить желаемое…» Предать свою мать. Да, она предательница, но что ей теперь терять? Такая сладкая месть. Письмо становилось длиннее, и сил прибавлялось с каждым словом, когда она представляла себе озлобленное лицо матери. Ответная пощечина. Ради Эммы, ради себя.