Бессонница

Я прилетел из Праги в Москву 16 сентября 1989 года. В тот день над городом расстилался лёгкий шёлк светло-серого тумана. Солнце, будто бы скрытое полиэтиленовой плёнкой, светило рассеянно и блекло. Столица пригрелась под его осенним теплом, вспоминая отшумевшее лето. Когда такси выехало на Сиреневый бульвар, на котором я жил последние пять лет, в моей душе вспыхнуло приятное чувство, которое возникает только тогда, когда ты русский человек и возвращаешься домой из утомительной поездки. Я не был в Москве почти три недели и успел соскучиться по ней. Улететь в Прагу мне пришлось очень неожиданно. Мой давний приятель Николай, работающий в Чехословакии уже восьмой год, позвонил и сообщил, что его жена скоропостижно скончалась. Эмма была не самым лучшим человеком на свете и я её искренне недолюбливал, но Коля был так расстроен, что я не мог не прилететь. Во время похорон мне казалось, что хоронят какую-то другую женщину: в гробу лежала бледная дама с орлиным носом и слегка приплюснутым лицом. Возможно, смерть так ужасно исказила черты лица Эммы, но покойница выглядела поистине жутковато. Я пробыл в Праге неделю, стараясь поддержать Николая, который на удивление быстро оправился после смерти любимой супруги. Мне показалось это странным. Возможно, с ним происходило некое психологическое отрицание. Только это могло объяснить хорошее настроение и веселье, которые атаковали Верманова на пятый день после похорон. После Праги я полетел в Ялту, где немного отдохнул или попытался это сделать. Говорят, черноморский климат благотворно влияет на психическое состояние человека. Что ж, возможно, так и есть. Сиреневый бульвар утопал в осенней дымке, смешанной с нежно-золотистым солнечным светом. Выйдя из автомобиля, я какое-то время просто стоял, рассматривая пёстрые зелёные и жёлтые листья, которыми были усеяны все деревья вокруг. А потом вошёл в первый подъезд десятиэтажного дома. Моя квартира находилась на девятом. Ремонт я делал собственноручно, поэтому в ней было всё так, как я хотел. В коридоре были «кирпичные» обои, приглушённый свет люстры и гардероб с массивным зеркалом. Стены в кухне были оклеены светло-сиреневыми обоями, в спальне — коричневыми. Мебель была частично новой, частично доставшейся от матери с отцом. Особенно мне нравился ореховый трельяж, стоящий в спальне. В нём была какая-то жуткая магия: сидишь у зеркал и видишь сразу три своих отражения, а ещё можно сделать длинный коридор со своими двойниками. Иногда кажется, что один из них выскочит из зеркальной глади и займёт твоё место. Я сел возле кухонного окна и сделал глоток кофе. Там, внизу, постепенно покрывалась увядающей желтизной, аллея. Впереди виднелись другие высотные дома и автобусная остановка. Летом и весной всё утопает в цветах сирени. Это красиво. Теперь же на Москву надвигалась беспощадная, холодная и тоскливая осень. Я посмотрел в свой тёмно-коричневый напиток и вспомнил отца. Надо бы навестить его. Поскольку день был тёплым и по-сентябрьски приятным, я решил, что не стоит тянуть. Сполоснув чашку, мельком глянул на своё отражение, и направился на автобусную остановку. Я приехал в психиатрическую больницу №11 специализированного типа с интенсивным наблюдением спустя полтора часа. Тихий огороженный дворик, обвитый поволокой раннего вечера, придавал лёгкую тревогу. На земле лежали прошлогодние листья, посередине возвышался облезлый, давно не работающий, фонтан. В этом месте хотелось полностью отречься от суетливой жизни. Можно было без труда представить, как в определённый час больные, которым разрешалось покидать стены лечебницы, прогуливались между вековых клёнов и лип, витая в своих далёких и зыбких фантазиях. Отец лежал в психушке уже десять лет. И все эти годы его проведывал только я. Регламент отделения, в котором он находился, разрешал навещать своих пациентов каждый день, кроме выходных, с четырёх до семи. Передавать больным было нельзя ничего. — Здравствуйте. Идёмте, — слегка улыбнувшись, медсестра Ирина повела меня на третий этаж. Она знала меня, поскольку работала в больнице более шести лет. Отец находился в палате, рассчитанной на двух человек. Большую часть времени он пребывал в полном безумии. Его лечащий врач говорил, что у него всё ещё остаются приступы агрессивного состояния, однажды он даже попытался убить своего соседа. Десять лет назад он набросился на своего друга и нанёс ему тринадцать колото-ножевых ранений. Выколол глаза. Бедолагу удалось спасти, мой отец был признан невменяемым и был отправлен в психиатрическую больницу с интенсивным наблюдением. Как бы парадоксально это ни звучало, но в ходе лечения его болезнь прогрессировала. Он всё больше терял связь с реальностью и своё «Я». Теперь он редко осознавал, кто он и где находится. Иногда мне безумно хотелось заглянуть в его голову и узнать, в каких мирах он сейчас живёт. Меня провели в небольшую комнату, где посетители могли пообщаться с больными в присутствии двух санитаров. Я сел за стол, ожидая. Минут через пятнадцать, в сопровождении двух санитаров, ко мне вышел родитель. Это был худой мужчина с тёмными, уже седеющими волосами. Вид у него был измождённый: синяки под глазами, сероватая кожа, морщинистое лицо. В безумном тёмно-голубом взгляде плескалась скрытая опасность. Я знал, что будь его воля — он бы выпотрошил и соседей, и санитаров. — Привет, отец. Как ты? — спросил я, когда он сел напротив. — Везде должна быть кровь. Много крови, — невнятный ответ и злобная ухмылка. — Кормят хорошо? — Я бы выпил их кровь. — Ты помнишь меня? Отец долго всматривался в моё лицо, потом поджал губы и застучал пальцами по столешнице, заставляя санитаров, стоящих у двери, напрячься. Конечно же, он не помнил меня. Он и себя-то, должно быть, не знал. Когда молчание, прерываемое лишь стуком, начало мне надоедать, я попрощался с отцом и проводил его взглядом. Он что-то бубнил себе под нос и косился на санитаров, которые были готовы в любой момент схватить его. В этой больнице содержались только социально опасные больные, которые совершили преступление в состоянии невменяемости и не получили в ходе лечения эту самую вменяемость. Ради пяти минут такого «общения» я мотался туда-сюда, тратя на дорогу по три часа в день. Правда, делал это два, а то и всего раз в месяц. Вернувшись домой, я взял шапочку, шлёпанцы, полотенце, плавки и отправился в бассейн. До отлёта я время от времени посещал его. В тот вечер вода показалась мне особенно прохладной, но народу было немного. После сеанса я какое-то время сидел на лавочке, стянув плавательную шапочку и очки. А после вошёл в душевую. Войдя в одну из кабинок, я стянул плавки и с наслаждением встал под горячие струи. Я релаксировал, ни о чём не думая, а когда повернулся к проходу и распахнул глаза, то увидел мужчину, стоящего в кабинке напротив. Его статное тело ласкали вода и белёсый пар. Пара светлых глаз внимательно наблюдала за мной, тонкие губы были слегка поджаты, рыжевато-русые мокрые волосы убраны назад. Я тоже стоял и смотрел на незнакомца, не понимая, чем вызван его интерес. В его холодной внешности было что-то волчье, но больше всего поражал взгляд: тяжёлый, пытливый, властный, с шальными искрами порока. Казалось, ещё чуть-чуть, и он исказит губы в змеиной улыбке, демонстрируя острые белоснежные зубы… Глаза защипало и я опустил голову. Когда я проморгался и снова посмотрел в кабинку напротив, там уже никого не было. Я вышел в проход, явно покрасневшие глаза ныли и их хотелось посильнее потереть. Тишина. Я был один. Незнакомец беззвучно выпорхнул из душевой, пока я боролся со «слепотой». Я вышел в раздевалку, там одевались трое мужчин, но того, кто наблюдал за мной несколько минут назад, среди них не было. Возможно, он только пришёл на сеанс и уже находился в бассейне. Эта мысль успокоила меня. По пути домой я пытался понять, почему этот незнакомец так взволновал меня, но не находил ответа.