Приступ

– Какой долбоеб занял весь душ?! Голос извне раздается настолько резко. Я дергаюсь, а он – шипит: – Только попробуй еще раз зубы в ход пустить! Продолжай. Я покорно опускаю взгляд и продолжаю двигать головой в такт движения его бедер. На вкус он – как атлет, как третьекурсник, как молодой мужчина, горьковатый, терпкий и такой, что дайте-мне-еще. Он удовлетворенно выдыхает, когда я расслабляю горло и стараюсь вобрать его член по самое основание. Тут же чувствую руку на собственном затылке. Его бедра начинают двигаться резче, и на моих глазах проступают слезы. Хорошо, что мы в душе и можно сидеть голым, иначе бы я кончил в трусы. – Блять! – снова раздается из-за двери. – Я щас командира позову! – Я тебе позову! – отзывает он, и за дверью все смолкают. Мне мерзко думать о таком, но это приносит мне удовольствие – что я беру в рот у него. Этого ублюдка, способного дать мне по морде за что угодно. Я уже не помню того момента, когда принуждение переросло в спокойное принятие. Я стал растянутым, полюбил боль и научился глубоко глотать. В общем, мое тело приручили и регулярно наклоняли. Он – на курс старше, с мощным рельефным телом, красавец, каких поискать, и абсолютная сволочь. Он кончает мне глубоко в глотку, пока я откашливаюсь, давлюсь и едва ли не умираю. Но ему хорошо. Ему, сука, хорошо. Он часто дышит, водя головкой по моим губам. Я встаю на дрожащие ноги. По ляжкам стекает сперма – его сперма. – Можешь принять душ, – говорит он, и я иду принимать душ. Интересно, если он скажет, что я могу спрыгнуть с крыши, я тоже пойду? В первый раз он вставил мне на третий день моего здесь пребывания. Девственнику, никогда не думавшему о подобном. Я едва ли мог ходить. А потом стращания, вечные подколы, унижения и физическая сила выучили меня буквально истекать удовольствием от этой боли. Спорим, что из нас двоих, больший монстр – я? Рот скалится против воли, когда я проталкиваю палец в свой анус. Я знаю, что ему нравится смотреть на подобное. Выгибаюсь, чтобы обзор стал красочнее. Сфинктер дергается, и остатки его семени стремительно смешиваются с водой. – Это приглашение? – насмешливо спрашивает он. Моя рука, наглаживающая собственную задницу, складывает фак, и опускается за мочалкой. Он хмыкает, натягивая трусы. – Кот, быстрее! Ротный здесь! После этого Кот (блестящая фамилия) одевается со скоростью автокатастрофы. Одетый в зеленую форму служащего военки, он кладет руку на тумбу, на которой лежали мои очки. Я внимательно за ним слежу, хмуря брови. Сука, только не снова. – Упс, – говорит он, когда они оказываются на полу, раздавленные его ногой. – Досадно. Он смотрит на меня еще секунду, а затем выходит из душа, даже не закрыв дверь. Мне интересно: ему плевать, если кто-то узнает, что он меня трахает, или просто Кот знает, что сейчас все до единого будут у ротного, и тут попросту никого не останется? *** Ночью я чувствую, как на мою кровать опускается его тяжелая туша. Я просыпаюсь, потирая глаза. Машинально трогаю рукой тумбочку, ища очки, но сегодня их нет – спасибо Коту. Напрягая глаза, я вижу его понуренную спину в белой футболке, и… блять, как же ему идет белый. Мощные красивые мышцы, обтянутые тонкой тканью – красив, как дьявол, но хер я ему скажу об этом. – Понял, – устало произношу я. – Иду. Он дергается – как-то нервно дергается – но молча встает и уходит. Его желание трахаться когда-нибудь пропадает? Я появляюсь в бытовке, осторожно минуя десятки кроватей со спящими телами в казарме. Он сидит на стуле, как чертов эсэсовец. Широко разведенные колени в камуфляжных штанах, руки, собранные в замок на груди подчеркивают бицепсы. – Приглашение нужно? У него едва ли дергается хоть одна бровь, когда он это говорит. Зато у меня дергается все лицо и тело. Между нами разница в год, а как будто в миллиард лет эволюции. А с тех пор, как ему исполнилось восемнадцать, жизнь стала еще менее выносимой. По достижению этого заветного возраста курсантов выпускают в увольнительные без сопровождения. Там-то он и приноровился покупать разную дрянь. – Если не расслабишься, – говорит Кот, – я вгоню ее по самый желудок. В колено-локтевой я податливо стараюсь расслабить анус. То, что он с собой притащил, трудно назвать вибратором или чем-то подобным. Эта штука громадных размеров, куда более громадных, чем член самого Кота. – Ты мне не веришь? – раздраженно спрашивает он, проталкивая ее глубже. – Верю, – сдавленно шепчу я. – Итак стараюсь. – Не понимаю, – риторически спрашивает Кот, – мне тебя жестче иметь, чтобы ты делал то, что я сказал? Приходится прогибаться еще и еще, помогать руками разводить ягодицы, чтобы та хреновина вошла наполовину. Внизу живота все стянуло. Я опять завелся. – Да я прям вижу, как тебе не нравится, – издевательски произносит Кот, до боли сжимая мой член. Он заставляет меня на коленях развернуться к нему лицом. Ставит резиновый член на пол и говорит: – Прыгай. Я охуеваю прямо там. На лбу выступает пот, в глазах собираются слезы, член зудит. И он говорит: «Давай». Что мне остается? Это лучше, чем постоянно терпеть удары, пинки и боль. Я расстегиваю ему ширинку. Оказывается, что Кот изрядно возбужден. Прям пиздец как. Но как только я беру его член в рот, он хватает меня за волосы и в самые губы говорит: – Твоя рыжая бошка думает, что ты сможешь отделаться брезгливой физиономией? – Я не… – Тебе разрешали разговаривать?! Что-то в его тоне меня пугает. Я покорно киваю, а потом он протискивает мне в рот свой член до самого горла, и я едва ли не задыхаюсь. Кот постоянно повторяет: «Прыгай». И я прыгаю. Эта дрянь входит в меня все глубже и глубже, я буквально чувствую, как она упирается мне в живот. В этот раз Кот совсем озверел. Он очень мощно насаживает мою голову на свой пах. В горло поступают порции протеина, я пытаюсь отстраниться, бить его – мне херово, господи, я задохнусь, урод! Но, кажется, ему нравится. Потому что когда он кончает, то в ту же самую секунду толкает меня в грудь. Я падаю на пол с неприлично расставленными ногами. Его пальцы проходят по моим ключицам, твердым соскам, которые он скручивает так сильно, что мне невмоготу терпеть, и… Я опять сдаюсь. Стону как последняя шлюха. Позволяю ему видеть, что мне нравится – а еще год назад ему пришлось хорошенько меня избить, чтобы я не подал заявление. Чувствую, как нутро пустеет. Кот вытаскивает членозаменитель, и без предупреждения входит по самое основание сам. Ноги и ягодицы отзываются крупной дрожью от удовольствия. Спасибо, растянул шикарно. Я цепляюсь в его руки, но он высвобождает их. Закинув мои лодыжки себе на плечи, он глубоко, с этими заводящими шлепками продолжает двигаться, скидывая свою ярость. Когда он кончает – в меня, конечно же – во второй раз, он наваливается сверху всем своим весом. О, это мой любимый момент. От него пахнет сигаретами, мускусом, потом и кожей. Я обожаю этот запах и как будто ментально снова завожусь. Он смотрит мне в глаза, хотя мне трудно сказать, что я вижу его хорошо. Но наплевать. Я впиваюсь своим ртом в его пухлые, упругие губы, и целую настолько пошло, насколько только могу. На, чертов засранец, почувствуй свой вкус. После этого он уходит, наспех застегнув ширинку. В который раз я обещал не получать удовольствия от этого процесса, и в который раз облажался. *** Я щуплый. Худой, дрищавый, тонкий. «С бабьими ресницами», «с личиком, а не лицом», «с округлой жопой». Спасибо, я все это слышал и не от вас. Каждое посещение душа становится для меня воистину трагедией. Чаще я предпочитаю мыться один или отзываться на подобное агрессивной иронией. Но в этот раз уединиться не вышло. Хер пойми каким боком я оказался сбагренным в военное училище, но, чтобы было понятно, парни моются все и сразу. Никто ничего не стесняется. Кроме меня… – Что, Лолита, в этот раз без следов не обошлось? Один парень из роты бьет меня по мокрой спине, шутливо называя Лолитой, и я понимаю, о каких следах он говорит. Потертости на лопатках от ковра, синяки на заднице – так интенсивно Кот вбивался в меня своим животом. Скорее всего, он даже не представляет, что шутит правдиво. Я криво усмехаюсь. Но молчу. Вообще, предпочитаю молчать. Иногда я замечаю, как они на меня смотрят. Но все же… Уединенная обстановка – это повод ебать парней не для всех. С самого первого курса я решил, что раз уж так случилось у меня с Котом, то больше ни с кем не случится. И это была не преданность, а брезгливость. В этом году он выпускается. Мне осталось, может быть, несколько месяцев. После этого он выпустится, я останусь старшаком, и никто свои яйца ко мне больше не подкатит. Но Кот сегодня тоже молчалив. Странно. Обычно в такие моменты он обожает дополнять этих выблядков. Шутить так, как будто это не от него мне достались синяки и гибкое анальное отверстие. После душа все расходятся очень быстро. Я остаюсь, чтобы прополоскать полы и убрать лишнюю воду – моя очередь дежурить. Как только душ пустеет, я спиной чувствую его грудь. И впервые от подобного касания что-то во мне происходит. Как будто мне становится грустно. Он прижимается сильнее, и я чувствую, как его член упирается мне в зад. – Тебе не хватает трех раз в день? – стараясь уколоть его посильнее, швыряю я. – Это тебе не хватает, – шепчет мне на самое ухо, прижимаясь губами к шее. Что за черт? Он никогда не был… Не проявлял даже прообраз нежности. А теперь целует меня в шею, наглаживает бока. Берет пальцами соски и оттягивает их, заставляя меня вздрогнуть. Затем поцелуями покрывает мой седьмой позвонок. Я смотрю вниз и вижу, как эрекция выражает мое настроение за меня. Он наклоняет меня очень аккуратно, проводя ладонью по спине, по выступающему хребту. Я облокачиваюсь о вешалку для полотенец где-то на уровне живота. Уже готовлюсь к резкому вторжению в собственное тело. Предвкушаю. Но вдруг ощущаю его язык прямо… там. Он растягивает меня языком, постепенно добавляя пальцы. От такой снисходительности я едва ли стою на ногах. Дрожу, как скотина последняя, а этот широкая-грудь-твердый-хер дотрагивается второй рукой до моего члена. Мне хватает нескольких его неловких движений, чтобы бурно кончить. Совсем разучился понимать, как это – нежность. Отойдя от оргазма, обомлевший и испуганный, я резко поворачиваюсь к Коту лицом. Он смотрит на меня мрачным, но спокойным взглядом карих глаз. Что-то внутри него сворачивается и дымит. Я впервые вижу его таким печальным. Мне кажется, что я впервые его вижу. – Без очков ты… Он проглатывает фразу, почему-то ее не договаривая. Я касаюсь его груди своей ладонью. За почти два года регулярной злой ебли мне впервые удается дотронуться до его груди так неспешно и почувствовать, что там все-таки бьется сердце. Быстро и отчаянно. Я хмурю брови. Если мне сейчас покажется, что он нежен, что хорош, что мне он нравится, я просто привяжусь к своему абьюзеру, и мне смело можно будет ставить стокгольмский синдром. Нет, я должен вспомнить все, что между нами было. До этого странного вечера. Как его колено врезалось мне в живот просто так. Как он своими огромными кулаками засаживал мне под самое солнышко. Выбивал из меня последние силы. Рвал дыхалку. А потом трахал, как в последний раз. Я сам довожу себя до озлобленности. Потому что не умею прощать. – Так и будешь стоять столбом? – издевательски цежу я. – Что, нормально трахаться ты уже не в состоянии? Его глаза округляются, дыхание спирает. Что, Котик, ты ожидал, что я тебя в жопу поцелую за один незлой секс? Я опираюсь о его плечи, прижимаемый спиной к холодной стене. По телу бегут мурашки, зад предательски съеживается. Кот принимает привычное выражение лица. Глаза стекленеют. Он держит меня на руках, без смазки вдалбливаясь в мое хрупкое тело. Его лицо зарывается мне в плечо. И на каком-то этапе мне даже кажется, что ему больно. Что, неужели так же, как мне? А чего ты ожидал, Кот? Чего ты ожидал… *** После вечернего пиздеца в душе, он замолчал. Я смог нормально выспаться, нормально позавтракать, нормально отсидеть пары. Конечно, мой загнанный взгляд не изменился, но, кажется, что день сулил быть отличным. Пару преподавателей спросили, где мои очки, на что я ответил, что разбил их на физре. В порядке вещей для военки. Вечером, когда нам предоставляли свободное время, я сидел в казарме в ожидании Кота. Конечно, я мог бы кичиться своим спокойствием и радостью от его отсутствия, но мое тело хотело его больше, чем разум. Я выглянул в окно, замечая, что он сидит на спорт-площадке. Да, там сидел не он один, но все другие ржали и плевались, делали все, что кажется мне мерзким. А Кот сидел поодаль и курил. Одну за одной. Даже когда остальные парни стали стягиваться на вечернее построение, он оставался там. Кто-то дернул его за плечо, но, видимо, хватило и этого леденящего взгляда, чтобы осадить придурка, решившего к нему лезть. Когда все уже стояли по струнке смирно, ожидая ротного, один чувак внезапно сказал: – Если Кота не будет, влетит всем. – Сходи позови его, – добавил второй. – Заколебал делать, что вздумается. – Я схожу! Мой голос разорвал этот диалог неожиданно даже для меня. В ногах все потяжелело. Терпеть не могу эти взгляды – пристальные, раздевающие, жрущие. – Ну вали, – с насмешкой проговорил первый. Еще бы, не смешно ли будет выглядеть, если Кот меня отпиздохает, да? На это же надежда? К нему не решается подходить ни один из вас, а тут я – такой дурной и резкий. В любом случае, наплевать. Я выхожу на спорт-площадку в надежде, что в окно за нами не наблюдают, хотя кому я вру – таращатся во все глаза. Скорее всего, даже ставки ставят – в этот раз мне достанется просто так, или я что-то сломаю? Почему-то мне неловко. Я засовываю руки в карманы, голову втягиваю в плечи. Он сидит одиноким вепрем на этой блядской площадке, и молча таращится вдаль. Не замечает, наверное, как я подхожу. – Там… – но остальные слова не произносятся. Что-то мне не дает это сделать физически. Он вздрагивает и оборачивается в мою сторону. Его тяжелый черный взгляд выжигает во мне дыру, как бычок в пластиковой пепельнице, куда он его заталкивает. – Ну? – холодно кидает он. – Вечернее построение, – говорю я. – За три года можно было запомнить, что за отсутствие хотя бы одного человека влетает всей роте. Он резко зыркает мне в глаза, а внизу живота уже все вибрирует. В голове поднимается воспоминание, какое у него бывает лицо перед оргазмом, и как он ловко может перевернуть меня, не вынимая члена. Я сглатываю. Он по-прежнему тварь. – Что ты говоришь, – как будто едкая желчь капает из его рта. – Притащился, чтобы мне это сказать? У тебя не из каких отверстий благородство не вылезет, если тебе вставить? В ту же секунду все нервы в моем теле накалились. Зад фактически пульсировал от этих мерзких слов, но внутренне – каждым органом – во мне просыпалось отторжение. – Я тебя ненавижу, – произношу я. И это буквально первый раз, когда я с ним откровенен. – Что, прости? – но его ухмылка не выглядит холодной. Она… растерянная. Она подавленная. И это заводит всю ярость, которая накопилась во мне почти за два года. – Я не-на-ви-жу тебя. Все в тебе. С самого первого раза. От разорванной задницы до засосов на шее. Ты хотя бы знаешь, как, блять, сложно прятать все это, когда живешь в этой ебаной военке, и каждый день думаешь – а если трахнуть меня решишься не только ты? Что ты смотришь? – зверею я. – Ты думаешь, я не сопротивляюсь тебе, потому что ты такой распиздатый, м, Кот? Просто ты сильнее. И ничего больше. Физическая сила – это преимущество перед рыжим слабаком, похожим на бабу, нет? Единственное, почему дыркой стал я, а не какой-нибудь Валера – это андрогинность, если ты, конечно, не настолько тупой, и знаешь, что это значит. Его лицо бледнеет, как будто он не знал этого. Но я-то знаю, что ты в курсе, черт! И, тем не менее, слова льются из меня, как и его сперма, когда я вырывался, как насекомое, рвался наружу, а он придавливал меня и шипел в ухо, чтобы я заткнулся. – Это со временем я привык к тяжести твоего увесистого тела. Со временем я понял, что это – мой единственный выход. Со временем я научился расслабляться, отключаться. Ты хоть знаешь, что кончать можно автоматически? Ты знаешь, что было до этого? До этого я готов был повеситься, чтобы все это прекратилось. И ей-богу, от петли меня спасла случайность. Представляешь, какая досада, – я прыскаю. – Несвоевременная трагедия. Я не знаю, каким выблядком надо быть, чтобы два года склонять того, кто слабее тебя, к подобному, но поздравляю, – говорю на последнем выдохе, потому что уже предвкушаю синяки и порезы за своеволие, – ты добился своего. Теперь я едва ли не добровольно прусь в эту бытовку, чтобы ты меня оттрахал. По крайней мере, твой член приносит мне хоть какое-то удовольствие. Кот смотрит на меня охуевшими глазами. Я вижу, как под кожей скул напряглись его желваки. Я чувствую, как десятки взглядов уперлись мне в спину из окна, и что ни один из них – ни один – и подумать не может, о чем я тут ему рассказываю. Когда я разворачиваюсь уходить, он внезапно резко дергает меня за плечо, очень больно сжимая. Его громадная лапища врезается в мою кожу, как в масло. – После отбоя, через двадцать минут, в бытовке. Он произносит это холодным тоном, мрачно, как обычно. И после построения, когда объявляют отбой и мне говорят что-то типа: «Как тебе удалось не получить пиздюлей от Кота?» я ничего не отвечаю. Когда я захожу в бытовку, то кожей чувствую, что вот она – расплата. Он сразу же бьет меня в спину. Жгучая боль отдается промеж лопаток. Упав, я быстро переворачиваюсь на спину, следя за его движениями. Он стоит прямо надо мной, большой, грозный и какой-то невменяемый. Расстегивает ширинку и попутно произносит: – Я тебя так отделаю, что хер ты меня забудешь. – Не волнуйся, – сообщаю натужно игриво, когда он падает на меня, – такое не забывается. Он рычит мне в лицо, когда срывает штаны. И целуется как в последний раз – кусаясь, делая мне больно, наслаждаясь вкусом моей крови. Но он не получит больше этой податливой робости – ему же нравилась моя виктимность. Нет, Кот, не сегодня. Он входит в меня сразу, преодолевая едва заметное сопротивление. Я растянут 24 на 7, Кот, о чем ты. Специально подаюсь бедрами вперед, разводя ноги пошире, чтобы он смог глубже войти. Целый день меня никто не щипал, ни шпынял, не приставал и не имел – я соскучился. Он двигается на мне, как огромная туша медведя. Его дыхание сплетается с моим, он рвано и отрывисто целуется, кусает в шею. Хватается руками за мой зад, сжимает его, трогает. И стонет. И я чувствую себя паршивой овцой за то, что мне хорошо. Нет, мне охуенно. Потому что он впервые настолько глубоко во мне. Мне едва хватает дыхания произнести его имя, хотя сам понимаю, что стонать его имя – это уже клиника. Но к черту. Он кончает внутрь меня. И я куда-то уплываю. Все зудит, дрожит и наслаждается. Я не сдерживаюсь, и хрипло прошу еще. Вся ночь – буквально вся – проходит в этом ощущении неги. Нежность, которую он с какого-то хера недавно проявил, проскальзывает только в редких поцелуях и касаниях. В остальном Кот – это Кот, животное, которое любит тра-ха-ться. Поэтому ближе к четырем утра, без сил и способностей к движению, я поворачиваю голову, чтобы увидеть его. Он лежит, едва переводя дыхание. И его профиль чертовски манит. Он тоже поворачивается. Наши взгляды встречаются. – Я тебя ненавижу, – внезапно говорит он. Так тихо, тепло и разморено. – Настолько же, насколько и ты меня. Мне остается из последних сил посмеяться. Правда, смешно. Шутник херов. *** На следующий вечер Кот уходит в увольнительную. Его не будет сутки, а потом он притарабанит новую херню для моей анусовой растяжки. Он такой романтичный. После того вечера мне было трудно прийти в себя. На парах я постоянно вспоминал те моменты, не в силах оставить этот вечер в прошлом. К середине ночи того дня, когда Кот был в увале, я себе признался, что такой секс мне подходит. Сожалению моему не было предела. Что же. Пассивная роль – это довольно неплохо. Думаю, активная мне бы не понравилась. Или, может, не так сильно. Спасибо Коту. Эти размышления занимают мою голову, когда я засыпаю. А когда просыпаюсь то это первое, о чем я думаю. Сегодня он придет вечером. В его куртке будет что-то спрятанное. Он не сделает это прямо в этот же день – всегда делает на следующий, думая, что распаляет мое ожидание. И, чтоб его, он чертовски прав. Уже полгода с тех пор, как ему исполнилось 18, и полгода с момента, когда я каждую неделю жду от него такой себе подарочек. Но Кот не возвращается вечером. Казарма стоит тихая, как пустыня. Он не появляется больше месяца, а о нем никто не говорит, как будто его и не было. *** Чтобы было понято: когда ты семнадцатилетний парень, зависимый от чужого члена, который пропал непонятно где, месяц находишься в бессоннице – военная служба валится из рук. Физподготовка и так мое слабое место. Теперь я едва ли дотягивал до своего худшего положения дел. На меня постоянно орали, воспитывали и грозились написать жалобу. Постепенно в моих губах стали появляться сигареты. Я знаю, что Коту не понравится мой вкус, когда он вернется, но я же к его отношусь нормально. А, вообще, пусть лучше ему все не понравится. Пусть, блять, ему не понравится. Я не нахожу себе места. Хожу из угла в угол. Ночи провожу в бытовке, обкуривая помещения до астмы. Иногда плачу. Мне хуево, чтобы было понятно. Стыдно. И я себя ненавижу. Я предпочел бы его не видеть, но уже после окончания военки. После. Не сейчас. Сейчас я хочу, чтобы он вернулся и хорошенько засадил мне по самое ай-я-яй. На удивление, я не худею. Медсестра говорит, что я прибавил три килограмма за две недели, и это прекрасно. А мне не прекрасно – нихерашеньки не прекрасно. Это чувство в сдавленной груди. Блять, ведь это так похоже на… *** Почти через месяц нервов, волнений и бессонницы, он появляется в расположении. Спустя 34 дня отсутствия. Мне – ну как мне – по казарме проносится крик: «КОТ!» и я бегу, как ебаная собака, посмотреть: это о моем Коте, или о каком-то левом? Он стоит у входа в расположение, разговаривает с командиром. Мы всей ротой прилипли к окнам. Со второго этажа нихера не слышно – ни единого словечка, но я начинаю ощущать какое-то дерьмовое предчувствие. Кот заходит в расположение с командиром, поэтому к нему никто не решается подойти. Стены как будто сливаются с нами, кадетами, или мы сливаемся с ними. Он входит в помещение и все вокруг сразу наполняется его запахом: мускус, сигареты и его кожа. Кот идет, как всегда, широким шагом, мощными уверенными ногами. Я жру его глазами и не понимаю, чего больше: ненависти или вожделения. Наверное, все-таки ненависти. Если бы дело только в вожделении, я бы с кем-то переспал. Внезапно он начинает собирать вещи. Чувство раскуроченной бездны внутри самого горла – это впервые, когда я себя так чувствую, хотя моменты пережитого гнева еженощно возвращаются в мои сны. Я смотрю на его большую широкую спину, и убеждаю себя, что ненавижу его. Он насиловал меня долгие месяцы, приучал прогибаться под него, избавил от чувства собственного достоинства, удавил любовь к жизни… И после этого он кидает меня, как использованный латекс. Он поворачивается ко мне лицом. Так вышло случайно, что первое, что он увидел, когда повернулся, – был я. Но это того стоило. Он не дрогнул ни единым мускулом тела, но между бровей засела глубокая морщина. Еще бы – я видел его в последний раз, а по правой щеке, по моей оскаленной морде, минуя стекло очков, текла самая настоящая слеза. Я тебе полностью проиграл, можешь гордиться.