please cure my uglified soul.

      Темнота. Чонгук лежал в темноте и всё, что он слышал, — тихий назойливый мерный писк, раздававшийся поблизости. Всё тело жутко ломило, и почему-то пахло лекарствами и стерильностью, словно… он был в больничной палате. Вдруг он распахнул глаза и понял, что это была не темнота — просто он лежал с закрытыми глазами. Обведя глазами помещение, в действительности оказавшееся палатой, он остановился на каштановой макушке парня, который спал, облокотившись о его больничную койку. Перед глазами всё было размытым, мышление — всё ещё заторможенным после сна, но Гук явно понимал, кто сейчас находится рядом с ним.       — Чимин-а… — выдохнул он, но этого хватило, чтобы задремавший парень зашевелился, поднялся и ошарашено посмотрел на него.       — …Чонгук-а! Господи, ты очнулся… погоди, помолчи пока, я позову врача, — обеспокоенно проговорил он и принялся жать на кнопку вызова.       «Такой обеспокоенный… в чём дело…»       Постепенно палата наполнилась врачами и медсёстрами, Чонгука осматривали, что-то спрашивали, ввели лекарство и в конце концов оставили в покое, разрешив Чимину войти и немного побыть с ним. За это время Чон вспомнил, что с ним случилось, и с отвратительным чувством вспомнил и то, что произошло до этого. Больше всего с этим не вязался тот факт, что после всего Пак сейчас сидел в его палате, вперив в него свои красивые чёрные глаза.       — Чимин-а, — слабо позвал его Гук.       — М? — спокойно отозвался тот.       — …Прости меня, — горько произнёс Чон, малодушно отводя взгляд.       — Идиот, — выдохнул Пак. — Лежи и не болтай. Ты отделался небольшими травмами, но врачи говорят, тебе всё равно нужен покой.       — Но ты… почему ты здесь?       Чимин выдохнул.       — Потому что я волновался за тебя. И сидел здесь все три дня, которые ты был без сознания.       — Три дня? — Чонгук расширил глаза.       Пак кивнул.       — Я пойду, отдыхай. Позже зайдёт Тэхён и твоя мама.       Чонгук хотел было что-то возразить, но сил не было, и голова была забита другим. Он даже удивился своему равнодушию в отношении брата и матери в данной ситуации.       — Чимин-а, стой, не уходи… — выдохнул Чон, и Чимин сел обратно на табуретку возле кровати. — Прости. Тот случай… я всё перевернул с ног на голову, прости меня. Я слишком поздно обо всём узнал.       Он протянул свою руку, сжав ей ладонь старшего и с надеждой глядя в его глаза.       — Из-за той смс-ки ты рванул догонять меня на байке?       — Откуда ты…       — Смотрел твой телефон, — спокойно бросил Чимин. — Вот обязательно нужно было в таком состоянии садиться за руль? Придурок, если бы только знал, как я волновался…       — После всего, что я сказал?       — Мне плевать, что ты сказал. Я знаю, что ты сожалеешь об этом, я же видел то смс. Я знаю, что это было недоразумение. К тому же, всё в ту ночь в итоге закончилось мирно.       — Чимин-а…       — Но то, что мне реально сложно простить, это твоё эгоистичное поведение. А если бы ты насмерть разбился?       Чон поднял взгляд и увидел, как у старшего в глазах собираются слёзы. А ведь он до этого ни разу не видел, чтобы Чимин плакал.       — Как бы я, по-твоему, чувствовал себя, если бы мой любимый человек погиб из-за меня? — он сжал ладонь младшего и задрожал, не в силах сдержать слёзы.       Чонгук молчал: что-то болезненно сжималось у него внутри; он не понимал, что испытывает: чувство вины и угрызения совести за то, каким был мудаком, или всё-таки невероятное опьяняющее чувство радости от того, что Чимин, его Чимин здесь, с ним, и что не смотря ни на что он его любит.       — …Ты тоже меня прости, — успокоившись, внезапно выдал Пак, чем окончательно ввёл Чонгука в ступор. — Мне стоило просто позвонить тебе тогда. А я пошёл в клуб без тебя и нарвался на неприятности, — он с виноватой усмешкой провёл пальцами по своей шее, где ещё виднелись бледные следы от засосов, наставленных Ёнму.       — Это я должен был позвонить, — кусая губы, выдохнул Гук, — И должен был быть рядом тогда. Пак усмехнулся.       — Видишь? Мы оба вели себя, как идиоты, все счастливы, хэппиэнд, а мне пора идти. Чон состроил обиженное выражение.       — И после всего этого ты просто меня бросишь здесь?       — Время посещения скоро закончится, а тебе нужен покой. Не хочу, чтобы медсёстры опять меня отчитывали. Кстати, когда придёт Тэхён, извинись перед ним за то, что наговорил лишнего.       Чонгук открыл было рот, чтобы что-то возразить, но Пак его опередил.       — Если бы он тогда не оказался поблизости, произошло бы что-то нехорошее, — констатировал он, и Чонгуку ничего не оставалось, кроме как вздохнуть и послушно кивнуть.       Его бесило признавать, что он ошибался и насчёт Тэхёна, но факт оставался фактом. Чимин попытался встать, но Гук всё ещё крепко сжимал его руку.       — Чимин-а.       — Ну чего опять? — закатил глаза старший.       — …Я люблю тебя.       В который раз Пак опустился обратно на табуретку, удивлённо хлопая ресницами. Это был исторический день, в который Чон Чонгук впервые за всё время их знакомства сказал «прости меня» и «я тебя люблю».       — Чего ты так удивляешься? Не веришь? Вон, ради тебя даже попал в аварию и лежу в больнице, — усмехнулся он.       Пак замахнулся, словно сейчас его ударит, и Чон рефлекторно зажмурился.       — «Ради»… Как будто мне от этого лучше живётся, идиот, — проворчал старший, отводя взгляд.       Но всё же остался сидеть рядом, по-прежнему сжимая ладонь Чонгука в своей. Стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и мерным писком пульсоксиметра.       — Чонгук-а, — вдруг позвал Пак.       — М?       — Помнишь фразу, которую я заставлял тебя вспоминать в нашу вторую встречу?       Чон усмехнулся. «Может быть, ты сможешь исцелить мою изуродованную душу». Эти слова с тех пор были выжжены где-то у него на подкорке, и Гук периодически думал о них, то стыдясь, что так опрометчиво произнёс их по пьяни перед тогда ещё едва знакомым парнем, то придавая им особое значение.       — Помню, — выдохнул он.       — Тогда послушай, — Чимин наклонился к нему. — Что бы ты там ни думал и за что бы себя ни корил, знай, что эти слова для меня не менее важны, чем для тебя. Чонгук внимательно смотрел на старшего, чьё миловидное лицо было непривычно серьёзным, и непроизвольно сжимал его ладонь.       — После смерти моей мамы я чувствовал себя самым неприкаянным человеком в мире и что только ни делал, чтобы заглушить боль и одиночество. Я знаю, что тебе это знакомо. Поэтому я просто хочу, чтобы ты знал… — он замялся, как будто подбирая нужные слова, — Моя душа тоже рваная. И ты стал тем, кто смог её исцелить. Поэтому перестань, я тебя прошу, чувствовать себя виноватым передо мной.       Выслушав всё сказанное, Чон молчал. Лёжа на больничной койке после трёхдневной комы с несколькими переломами и сотрясением мозга, он чувствовал себя живее, чем когда-либо.       — …Я люблю тебя, — помолчав, повторил он.       Пак выдохнул с облегчением, словно он только что сбросил целый груз, сказав всё то, что копилось у него на душе эти три дня, и не сдержал-таки улыбки. Чонгук свободной рукой притянул парня к себе за локоть, и Чимин нагнулся к нему, чтобы наконец поцеловать долгожданные мягкие губы.

Эпилог.

      — Боже, наконец-то меня выписали, — разминая мышцы, протянул Чонгук на выходе из больницы.       — Согласен, — хохотнул Пак, — В этой пижаме ты был совсем не сексуальным. И вообще был похож на кисель, особенно в первые дни.       — Айщ! — Чон замахнулся, изображая намерение треснуть ржущего Чимина.       — Просто прими это.       — Вообще-то, я сексуален всегда, — обиженно бросил он. — Разве нет?       Пак взглянул на него скептически.       — Вот гадёныш.       — Чонгук-а! — раздалось откуда-то сбоку, и парни обернулись, завидев Тэхёна, вышедшего из своей машины.       Чон сперва вперился в асфальт, но затем сделал над собой усилие, чтобы взглянуть на брата.       — Привет… хён, — бросил он, чем вызвал неподдельный восторг последнего.       — Боже, что с тобой? Ты только что назвал меня своим братом?       — Как видишь… — Гук демонстративно отвернулся, засунув руки в карманы, как подросток, что вызвало у Чимина откровенный смех.       Ещё в больнице, когда Тэхён пришёл навестить Чонгука, между ними состоялся длинный разговор, в котором они поговорили обо всём. В том числе и о семье: Чонгук узнал, что Тэ, оказывается, давно был в курсе о том, что является внебрачным ребёнком в семье, но старался не обращать на этот факт внимания. Чон даже проникся к нему некоторым уважением: находясь в не самой лучшей на первый взгляд позиции, ему удалось многого добиться. Он почувствовал угрызения совести за то, что ненавидел Тэхёна всё это время, постоянно ища какой-то подлости и лжи с его стороны, и скомкано извинился. Это было больше похоже на отмашку, но старший брат принял и такие извинения: ему хватило сил войти в положение младшего и понять его. Об отношениях с Чимином он также узнал, как и о ревности, которая оказалась совершенно беспочвенной — Тэ был натуралом до мозга костей и даже представить не мог, чтобы брат ревновал Пака к нему.       А жизнь после выписки продолжила течь своим чередом, вот только теперь ушла в совершенно другое русло. Ещё каких-то полгода назад Чонгук даже представить не мог того, что помирится с братом и будет спокойно работать под его начальством (кстати, теперь он был уже не барменом, а менеджером ресторана); того, что встанет на ноги и перестанет жить за счёт денег отца, высылаемых матерью; того, что перестанет прожигать каждый день своей жизни с чувством апатии и бесполезности самого своего существования. И всё это потому, что в его жизни появился один очаровательный парень, изменивший всё раз и навсегда. Пак Чимин, исцеливший его душу.

~The end~