Неделя дазацу 2: день седьмой. Забота.

      Ацуши хотелось кусать губы от боли и злости. Его одежда была перепачкана в крови, в носу до сих пор стоял этот навязчивый противный металлический запах, а все тело ломило от недавних драк и побоев в порту; он ненавидел работать в паре с Акутагавой, ненавидел. Хотелось просто упасть на постель, может, немного поплакать перед сном, но в груди уже заранее стягивался комок вины — Дазай ведь дома, он увидит его в таком состоянии и попытается помочь, а Накаджима был уверен, здесь Осаму вряд ли что-то сможет сделать, и от этого становилось еще паршивее. Нужно одиночество, пространство. Нужно оградиться, чтобы не расстроить любимого, но проблема в том, что именно эта отстраненность и может его расстроить — а Ацуши этого решительно не хотел. Сможет ли он побыть лицемером на этот вечер? Получится ли у него изобразить счастье от встречи, стерпеть объятия, выдавить из себя светлую улыбку и ответить на поцелуй, как всегда такой теплый и нежный?       Когда парень оказался у двери своей квартиры, отчетливо ощущая в ней чужое присутствие, он понял сам для себя — нет, не сможет, слишком уж тяжелым был день. Но Накаджима стиснул зубы, едва скрипнув ими, тяжело вздохнул и вошел, негромко прикрикнув «я дома», тихо запер за собой замок, начиная разуваться.       Дазай лежал на постели, увлеченный портативной игровой приставкой, но, услышав, как открылась входная дверь, не поленился от нее оторваться и поднялся, встречая Ацуши. По потрепанному виду парнишки сразу можно было сказать — он многое пережил за сегодня и чертовски устал, поэтому мужчина не стал докучать ему своим желанием покрепче обнять его, даже несмотря на кровь, и только сказал, опершись плечом о стену:       — С возвращением. Приготовить тебе ванну?       Накаджима чуть опешил; улыбаться он не мог, а от чужого голоса будто закололо в груди, терзая виной душу, и он совсем раскис, тяжелым шагом проходя вглубь квартиры и по пути развязывая галстук, расстегивая пуговицы рубашки.       — Да, пожалуйста, — выдохнул он, стягивая с себя испачканную, местами изорванную, а кое-где и изрешеченную пулями одежду, и остался только в белье — тоже в пятнах крови. В груди вновь начинала закипать злость.       Осаму же молча прошел в ванную и стал торопливо набирать ему горячую воду, затем отыскал то розовое масло, что почти заканчивалось, но еще на пару раз его должно было хватить, поэтому он щедро влил нужную порцию и помешал рукой. Ацуши нужно расслабиться — конечно, вряд ли он позволит коснуться себя и сделать себе приятно, но скрасить его вечер ароматной теплой водой, вкусным горячим отядзуке и, быть может, легким массажем, было в силах Дазая. Когда Ацуши занял ванную, прихватив с собой домашнюю одежду, мужчина убрал его испорченные окровавленные вещи, поспешил на кухню и достал все нужные ингредиенты, чтобы сделать своему любимому рис с чаем, который тот до сих пор просто обожал. Он искренне за него переживал, хотел дать ему почувствовать себя лучше, и что еще, кроме молчаливой поддержки и ненавязчивой заботы, может быть лучше?       Накаджима почувствовал запах своего любимого блюда даже за ароматом роз, прекратил нежиться в горячей воде и хорошенько вымылся, чтобы никакой крови, никакой грязи и портовой пыли, забившейся в уши от взрыва, не осталось.       В комнате пахло еще приятнее, клубы пара вздымались и перекручивались над тарелкой, мирно покоящейся на столике у футона, и Ацуши, повесив полотенце на плечи, сел напротив нее и с удовольствием начал есть, даже не сказав «итадакимас» — хотя, по крайней мере, подумав. Осаму заканчивал с уборкой у плиты, возвращал на место вымытую посуду и, глянув на парнишку, уплетающего отяздуке за обе щеки, залез в нижний ящик кухонной тумбы.       Они все еще не разговаривали, и Накаджима был безмерно благодарен Дазаю за то, что он совсем не докучал, но одновременно с тем на периферии сознания возникала пристыженная мысль, что он этого не заслуживает. Только и умеет доставлять проблемы... Когда Осаму подошел и поставил напротив него сакадзуки, до краев наполненный сакэ, Ацуши оторвался от своих мыслей и поднял на него глаза, в которых явно читался вопрос. Хоть он не был произнесен вслух, Дазай терпеливо на него ответил:       — Я знаю, как ты не любишь алкоголь, но сейчас тебе это нужно. Выпей. Залпом, как лекарство.       — Но...       Накаджима все-таки не стал спорить и, зажмурившись, опрокинул в себя сакэ, чувствуя приятное разливающееся в груди тепло и горечь на языке, смягчаемую легкой сладостью послевкусия. Он уже доел, поэтому Осаму забрал опустевшую тарелку и оставил ее в раковине до утра. Вернулся, опускаясь рядом.       — Тебя обнять? — спросил он, неуверенный абсолютно ни в чем, и Ацуши серьезно задумался — когда он только пришел, совсем не хотелось, чтобы его трогали, но сейчас...       — Д-да.       Парень чуть ли не упал в чужие руки, и Дазай подтянул его к себе ближе, обнимая, прижимая к груди, поглаживая по голове и плечам. Накаджима до сих пор казался неловким зашуганным котенком, но он прильнул ближе, обхватил руками шею Осаму и прикрыл глаза, наслаждаясь его запахом, теплом его испещренной шрамами кожи и нежной лаской, мягкой и легкой. Ацуши не хотел говорить, но в какой-то момент слова потребовали выхода, и он не стал им препятствовать, начав:       — Я... терпеть не могу работать с Акутагавой. — Его заявление прозвучало с ноткой детской обиды, но Дазай не придал этому значения, позволяя парню дальше говорить. — Он не слушается, лезет на рожон и доставляет проблемы...       — Как же знакомо, — все-таки не удержался от комментария Осаму и тонко улыбнулся, вплетаясь пятерней в чужие светлые волосы, массируя кожу головы.       — Он до сих пор терпеть меня не может, — тяжело вздохнул Накаджима. — Даже я уже почти смирился, а он все выпендривается. Раздражает.       — Он пытался убить тебя сегодня, не так ли? — поинтересовался Дазай, и Ацуши чуть нахмурился, казалось, даже жилка на его лбу вздулась, пульсируя.       — Если «бросить меня в толпу палящих из автоматов бандитов» значит «пытаться меня убить», то да, он пытался. Несколько раз. И заставил меня проехаться лицом по асфальту. Ох...       У Накаджимы создавалось впечатление, будто он жаловался, и это ему совсем не нравилось. Осаму же слушал его рассказ с весельем и тенью тревоги — Рюноске опять позволял себе слишком много, его ненависть и раньше выходила за границы, а теперь, когда Ацуши стал его возлюбленным, это и вовсе перешло в абсолют, что несказанно раздражало. Возникло желание пригласить его на чашечку кофе и напомнить ему его место, но это потом — сейчас в его руках был уставший, измученный непростым заданием парень, и нужно было успокоить его нервы, расшатанные сегодняшней неприятной компанией. Дазай гладил его по голове и плечам, нежно прижимал к себе, борясь с желанием начать его целовать, но все равно прижимаясь губами к его виску.       — Ацуши-чан, — он сжал пальцы на его плече чуть сильнее, стал мять, массировать, вдавливаясь подушечками в кожу, ведя по шейным позвонкам, — ляг на живот.       Накаджима тяжко вздохнул, едва расслабившись, и выпутался из его объятий, улегся на футоне на животе, раскинув руки по обе стороны от своей головы. Осаму подобрался поближе, мягко надавил на плечи, пробежался пальцами по всей спине, особое внимание уделив пояснице, и Ацуши сладко выдохнул, стискивая руками подушку — ощущения были просто замечательные. Дазай счел его реакцию хорошим знаком, поэтому уселся на его бедрах и задрал футболку до лопаток, начиная массировать увереннее, жестче и намного приятнее — от удовольствия парнишка под ним даже постанывал, ему действительно было хорошо; мышцы разогрелись, боль отступила, поясница прекратила так ныть, и Накаджима чуть ли не мурлыкал, разнеженный такой лаской. Вес чужого тела пропал, послышались шаги, и Ацуши приоткрыл один глаз — Осаму что-то доставал с верхней полки шкафа. Вернувшись, мужчина опустился на футон и подозвал:       — Ацуши? Давай, головой на колени.       Сначала мальчик-тигр не ответил, совсем не желая двигаться. Потом он выдал недовольное:       — Мх... — но подчинился, подползая, укладывая голову на чужих бедрах.       — Закрой глаза и наслаждайся. Я знаю, что делаю, — сказал Дазай, и это посеяло в Накаджиме семя тревоги, а потом кончика уха коснулось что-то мягкое, прохладное и влажное, и парень вовсе дернулся, чуть ли не подскочив на месте от неожиданности — он, конечно, ему доверял, но это пугало. — Тише, успокойся, это всего лишь ватный диск.       — З-зачем...       — Затем, чтобы почистить твои уши. Я не намекаю, что они такие грязные, да и, к тому же, слишком усиленно их чистить вредно, но я совсем немного, практически снаружи, — объяснил Осаму и уложил Ацуши обратно на свои колени, поглаживая его по плечу. — Это очень расслабляет. Я сделаю все правильно, обещаю.       — Я... Х-хорошо, — все же согласился парень, пусть и неуверенно, и постарался успокоиться. — Я тебе верю.       Сначала Дазай протирал ушную раковину снаружи, бережно, но очень тщательно, и, несмотря на шум, это вправду было очень успокаивающе — парень почти растекся от удовольствия и прекратил сопротивляться, отдаваясь ощущениям. Осаму такой замечательный... внимательный... нежный. Он всегда знает, что нужно делать, как на заданиях, так и в подобных бытовых ситуациях, всегда готов утешить, поддержать, помочь всем, чем только можно; Накаджима млел от горячего счастья, теплящегося в сердце, и едва заметно улыбался, вызывая этим улыбку и у своего любимого. Мягкие влажные прикосновения ватного диска прекратились, и Ацуши сонно приоткрыл один глаз, когда ушной раковины коснулась ухочистка. Закругленный кончик бамбуковой палочки почесывал и поглаживал под завитком, уделял внимание каждому хрящику, каждому сантиметру нежной кожи, и пусть это было немного щекотно, парень провалился в блаженство, чуть ли не забывая дышать.       — П-приятно... — сонно пробормотал Накаджима и подтянул к груди колени, наслаждаясь каждым прикосновением кончиков пальцев Дазая к чувствительному месту за ушком, каждым движением деревянной палочки, орудующей в ушной раковине.       — Ацуши-чан, — нежно и тихо проговорил мужчина, поглаживая его по голове. — Переворачивайся.       Накаджима был не готов к тому, что это наслаждение так быстро прекратится, поэтому спешно перевернулся на другой бок и зажмурился, ожидая, желая, чтобы еще, чтобы дольше и приятнее. Осаму принялся за второе его ухо, вплетаясь пальцами второй руки в его волосы, нежно перебирая прядки, и в процессе Ацуши тихо засопел, приоткрыв рот — заснул, и не умилиться этому было невозможно. Закончив, Дазай посидел еще немного, просто поглаживая возлюбленного по голове, наблюдая за его безмятежным умиротворенным сном, и осторожно ссадил его со своих коленей, укладывая на постели и укрывая одеялом. Осаму убрал все ненужное, выключил свет и наконец-то лег рядом, прямо напротив, чтобы видеть его нежное личико, и, пусть парень не мог этого услышать, он тихо проговорил:       — Сладких снов, милый.