see the stars, they're shining bright

Глаза открывать тяжело, неожиданно тяжело. Будто что-то давит на них сверху — и пресекает малейшие попытки хотя бы дернуть веком. Глаза открывать, на самом деле, не хочется — и это уже вполне ожидаемо. Всё равно ведь я уже знаю, что увижу. То же самое, что вижу каждое грёбаное утро. Будет небольшая комната с минимальным количеством мебели — которую я скоро распродам, чувствую, уже до последней табуретки. Сейчас — в относительном сознании — перед собой… стыдно. Но это сейчас. Есть ведь другой я — тот, который срал на все материальные ценности. Тот, кто заставляет, вынуждает — и по моим венам растекается яд. Спасительный яд, возвращающий, постепенно, снова… меня. Будет стена съемной квартиры с частично отклеивающимися, заляпанными в чем-то — уже сам не помню в чём — старыми обоями. А ведь когда-то я думал их подклеить. Когда-то, когда ещё была работа, когда мне ещё доверял Шаан… Но это давно. Сейчас — плевать. Тот я, что за дозу удавиться готов, говорит — плевать. А я… могу только согласиться. Сейчас я снова должен открыть глаза — и ждать указаний. Ждать, когда снова станет больно, когда скрутит каждую мышцу — даже те, о существовании которых я и не догадывался ранее. Ждать, когда будет трясти, лихорадить. Ждать… лекарства. Должен. Но… чувство странное. Чувство, что всё… иначе. Даже с закрытыми глазами понятно, что всё как-то… не так. Здесь — где я проснулся — не пробирает до костей из-за дерьмового отопления, как в квартире, а наоборот тепло. Неожиданно тепло. Здесь — где я проснулся — оказывается неожиданно уютно, а вместо потрепанного дивана, по ощущениям, мягкая постель. Такая мягкая, что и… не помню, когда вообще на такой спать мог. Выдыхаю — и веки, наконец, поддаются. Поднимаются медленно, неохотно — хоть что-то похожее на привычное утро. И… Чувствую, в определенный момент, как брови медленно сдвигаются к переносице. Хмурюсь — а ведь даже не хотел, само вышло. Да и вообще… Чёрт подери. Где я вообще?.. Я не помню, когда последний раз видел гирлянду. Может, года так два назад. Хотя… нет. Года два назад ещё украшал. А в том — или не в том? — просто увидел в коробке свёрнутую. Ровно перед тем, как продать какой-то женщине, глянувшей на меня подозрительно и поспешившей скрыться за углом. В этом году её не должно было быть. В этом году она не должна висеть под потолком, закрепленная… я и понять не могу, как она закреплена вообще. Да и не смотрю особо. Смотрю скорее на огоньки — перемигивающиеся между собой, разноцветные. Смеющиеся будто над неудачником. Усмехаюсь, прикрывая глаза снова — и открываю уже резко, садясь. В голове множество мыслей — но ни одна из них не ведёт ни к чему, ни одна из них не является хоть сколько-то… логичной. Меня кто-то притащил к себе, праздника захотев? Но… нет. Точно не Шаан. Уж точно не стал бы он тащить того, кто обдолбался прямо на рабочем месте. Глен? Нет… у Глена дома по-другому. Хорошо, но иначе. Харви?.. Не сдерживаю смешка. С таким шикарным домом он, Харви, разве курил бы дурь? Разве отсасывал бы у всяких? Но… тогда получается, что больше… некому? Гирлянда продолжает мигать, освещая слабо комнату. Привлекая внимание — и не давая никаких ответов. Не давая вспомнить. Вспомнить что-то, наверное, важное. Всё это — и комната, и даже чёртовы огоньки, — ведь кажется знакомым! Я это видел где-то. Точно видел!.. Только… где? Ответы найти хочется — и я, наверное, только ради этого поднимаюсь с кровати, оставляя лежать комом мягкое одеяло. Половицы скрипят под босыми ступнями — тихо, почему-то даже не раздражают. Скрип. Снова скрип. И ещё раз. И… Собираюсь делать ещё шаг — но останавливаюсь. Показалось — или откуда-то снаружи, за закрытой дверью комнаты, раздаются голоса? Голоса громкие, неуместно веселые. Чей-то смех… Усмехаюсь, так же тихо. Кажется, ввязался я опять куда-то. Было ведь, что я просыпался и ничего не помнил — и вот, снова. Всё ведь ясно, яснее некуда! Снова Харви угостил — а дальше как обычно. Просто нашёл компанию — наверное, того же социального слоя, — которая не хотела отмечать в одиночестве, да и всё. А то, что я этого не помню — ни людей, ни своих же мыслей… Нормально. Это совершенно нормально и привычно. Это уже давно со мной — из головы вылетать стали сначала мелочи, вроде незастёгнутой пуговицы. Неважные, ни на что не влияющие. Потом, однажды, я забыл, чем завтракал — и завтракал ли вообще. А теперь… То, что стали исчезать разговоры, лица — это даже логично. Грустно — наверное, — но логично. И нормально. Дверь открывается с легким скрипом — я решаюсь всё же шагнуть дальше, в коридор. Коридор, который кажется ещё более знакомым, чем комната. Коридор, от которого веет чем-то… ностальгическим. Но чем? Какая ностальгия от места, где я даже не был? Даже в детстве — моя память ещё подкидывала комнаты детского дома. Дерево, с которого воспитатели гоняли вечно, смех, общие игрушки и многоэтажные кровати… Здесь не так. Однако… тут тоже тепло. И чем иду дальше, тем… теплее. Снова чей-то резкий смешок — и я останавливаюсь. Уже у лестницы, ощущая босыми ногами дерево ступенек. Приятно. Ещё шаг, осторожный, вниз… — Айзек! Чужой, до жуткого радостный голос раздаётся резко. Вдыхаю резко, вздрагивая — а ладонь уже сама отрывается от перил, на автомате. Меня кто-то звал. Кто-то… звал. Кто? Меня здесь знают? Мне могут быть здесь… рады?.. — Ты проснулся наконец! А ведь голос кажется знакомым. Наверное, даже слишком — несмотря на все эти провалы в памяти, несмотря на периодически путающиеся в отравленном мозгу мысли и факты. Этот голос я знаю. Я… знал. И не должен был слышать вновь. Понимаю не сразу — но тяну руку, на автомате, к макушке. Тяну — и кончиками пальцев осторожно касаюсь чего-то вытянутого. Горячего самую малость. Какой-то идиотский рождественский аксессуар… дела до которого нет. Есть дело до этого лица — счастливого по-дурацки, знакомого лица. — Дэвид?.. Дэвид… он. Тот самый. Кого я не думал увидеть вот таким — стоящим передо мной, улыбающимся. Смешливым, каким он был, когда показывал, как незаметно спрятать от воспитателей банку мармелада. Каким он был… всегда. Тот Дэвид, которого я запомнил, должен был лежать. Лежать и догнивать, без каких-либо шансов — ведь такие раны как у него шансов не оставляют. Должен был лежать с такими же телами, вытащенными за ноги, пока я мог разве что наблюдать. Не стоять передо мной. И не… улыбаться. — Ты живой! Крик вырывается неожиданно — а пересушенное горло саднит. Но… какая разница? Какая, к чёртовой матери, разница? Обнимаю крепко, насколько могу. Зажмурившись. И… слышу тихий смех. Знакомый смех. — Живой, конечно… ты чего? Дэвид пытается осторожно освободиться из объятий чуть трясущихся рук — а те, сопротивляясь будто, сжимают только сильнее. Не хотят отпускать, не хотят терять. Не поддаются мне — их пусть и паршивому, но владельцу. — Тебе вредно столько спать, Айк, вот что. Фыркает — в своей обычной манере, недовольно — и тянет руки снова. Снимает с моей головы, давая разглядеть на пару секунд, светящиеся идиотские рога — и надевает обратно. Дэвид, знаю я, что я тот ещё олень. И ты знаешь, что я, в нормальном состоянии, обязательно так и пошутил бы. Но сейчас я… молчу. Просто молчу — и смотрю, кажется, и не моргая. Может, всё это просто сон? Конечно, реальность не может быть такой. Это просто всего лишь затянувшийся, жестокий сон, который совсем скоро закончится и заставит проснуться снова там же, где и обычно. Определённо, это так. И иначе не может быть. Отворачиваюсь, моргая резко. Будто надеюсь так выбить, вытряхнуть. Будто надеюсь… прозреть и понять. А после — поворачиваюсь. Снова к Дэвиду — живому и невредимому. Снова… — Ну, чего встал-то? Не тормози, пойдём! Верить получается с трудом. Вернее… совсем не получается. Однако всё слишком реально. Гостиная, тёплая, уютная, согретая камином и всё такая же подозрительно знакомая, вмещает в себя, помимо шумного Дэвида, ещё восьмерых. Ещё восемь человек, которых я видел тогда же и такими же, как и Дэвида, сейчас сидят и… улыбаются. Улыбаются, смеются, радуются чему-то — и косятся в мою сторону как-то странно. Не признавая будто. Я ведь при них другой. Я ведь был… другим. Говорили, весёлым. Шумным. Заставляющим смеяться — если не от очередной шутки, так от чего-то ещё. Но сейчас уже не выходит. Хочется сказать что-то — а выходит молчать, вжимаясь в кресло. Молчать… и вдруг начать улыбаться. Не знаю отчего. Не знаю, как. Но все рядом. С ними я счастлив. Был счастлив и… сейчас тоже… могу? Глаза начинают предательски слезиться, заставляя всё перед ними плыть, собираясь из чёткой картинки в несколько цветных пятен. Моргаю — раза три точно — и вроде становится легче… но потом опять. Но я ещё держусь — реветь ведь не нужно. Совсем не нужно… Моргать становится уже страшно. Вдруг открою глаза — и всё исчезнет? Все мертвы, снова мертвы, а всё, что сейчас… сон. Сон, ложь и неправда, которые только оторвут с уже засохшей, почти зажившей раны корку — и заставят её болеть снова, ещё сильнее. Слёзы остановить… не вышло. Слышать хоть что-то получается уже только когда, начиная истерично резкими движениями тянуть вниз рукав кофты, оказываюсь… в объятиях. Тёплых, осторожных. А рядом — запах духов. Знакомый, как у… Энни. Приходится много врать. Я в жизни, наверное, столько не врал. Но ведь им не нужно знать правды. Пусть думают, что мне приснился кошмар — только что, а я просто не отошёл. Пусть думают… Хотя, может, то и правда был кошмар? Кто-то притащил бокал, предлагая выпить. После — ещё один. А я… даже не думаю отказываться. Отказаться не смог, будто говорить разучился враз, да и смысла нет. Если то, что происходит сейчас, сон — разницы ведь никакой. А если не сон… это тоже будет ясно. Всё по-настоящему, если я сейчас опьянею — я ведь привык, что делаю это слишком, слишком быстро. В определенный момент становится легче. Неприятные, болезненные и мучающие мысли отходят постепенно, забирая с собой последние всхлипы и остатки трезвости заодно. Снова улыбки, снова смех — только теперь всё естественно. Привычно. Как… раньше. Снова музыка. Объятия, песни во все горло и невпопад — и накрывающее волной ощущение… счастья. Волны имеют обыкновение спадать. Волны могут враз нахлынуть — и так же резко исчезнуть, оставив стоять у берега с головы до ног мокрым в полном непонимании. И, на самом деле, мне страшно. Я боюсь, до ужаса боюсь, что сейчас все кончится — это ведь будет ещё больнее!.. Но эта волна, кажется, застыла. Они рассказывали что-то, веселились. Они убеждали, что все по-настоящему. А я… поверил. И, кажется, в этом году Рождество становится действительно… счастливым. *** Стуки в дверь были громкими, частыми. Такими, что нельзя не услышать. Такими, что и игнорировать сложно. Наверное, после третьей такой попытки достучаться и стало точно ясно, что что-то пошло не так. Хорошо ведь, что у него теперь, как у соседа и по совместительству жилетки для чужих страданий, были ключи от этой квартиры? Дверь открывается со скрипом — и тишина. Та же тишина, что заставила сюда ломиться. Та же тишина, недобрая и давящая, что держалась уже второй день. Это ведь должно было что-то значить. И, с повадками живущего здесь придурка, не могло значить ничего хорошего. Ведь нельзя было сказать, что в квартире никого нет. — Блять… Совсем нельзя… — Мать твою! Мужчина кидается куда-то в угол. Туда, где, кажется, совсем не шевелясь сидит тот, кого он и надеялся увидеть здесь, а не в какой-нибудь подворотне или, того лучше, притоне. Только… не ждал, что увидит таким. Не ждал, что сосед даже несмотря на в целом смуглую кожу будет казаться бледным и почти серым. Рядом — пустой шприц, делающий слишком многое понятным. Чужая рука касается холодной кожи — и отбрасывает со лба закрывающие лицо длинные тёмные пряди. И, едва ли не вздрагивая, Глен об этом жесте почти жалеет. Застывшие карие глаза и совершенно не уместная, до отвратительного счастливая гримаса смотрятся слишком жутко.