g. l
17 апреля 2018 г., 03:20
Рождество! Давайте отметим это Рождество. Давайте отметим, пока можем. Давайте отметим, пока мысли ещё хоть как-то могут сложиться в стройный хоровод. Давайте отметим, пока мы ещё живы, ведь в этом городе быть живым — чудо.
Давайте отметим, пока нам есть с кем.
Давай встретим Рождество вместе, Айзек?
Тебе ведь всё равно, скажем честно. Всё равно где, с кем, из-за чего. Тебе всё равно, что будет дальше. Твои глаза стекленеют, с каждым днем ты все дальше от реальности. Ты всё дальше от меня, дальше от хоть какого-то намека на правду. Дальше от здравого смысла, дальше от жизни. И я считаю твоё решение правильным.
Я не хочу тебе помогать, Шетти, не хочу быть заботливым. Я знаю, как прекрасен твой мир на кончике иглы, и сам я готов был в нем остаться, сам я не хотел помощи. И ты её не хочешь. Ты не хочешь никого искать, не хочешь болезненных принятий, не хочешь понимать и не хочешь переживать. Ты не хочешь быть достаточно сильным для этого города. Но я и не прошу, действительно не прошу этого.
Но мне нужно одно Рождество. Мне нужно, чтобы кто-то был рядом. Одну ночь. Я не требую разговоры, как всегда. Я не требую даже нахождения в одной комнате. Но мне нужно знать, что ты ещё есть.
Вчера я видел Рика, в фургоне. И видел его у того фонтана с дельфином. А ещё я вчера танцевал. Но Агро говорит, что вчера мы были дома.
И я вижу в окне, что вчера уже была зима. Я пытаюсь вести календарь, но замечаю метки на стене и приклеенные листья. Я пытался вести дневник, но не могу найти вчерашний. Зато я нашел дневник, который вел в четырнадцать. Я прикасался к нему, я его читал. И мне самому было четырнадцать. И я был не здесь. Агро про это уже ничего не говорит.
Всё рушится, Айзек. Не от укола, не от таблетки, не от порошка. Оказалось, в этом мире есть более сокрушительная сила. И я знал, с самого начала, что от такого сотрудничества умирают. Но я думал, я надеялся, что эта смерть будет быстрой.
Весь мир — песчаный вихрь, и я в самом центре. В моих глазах песок, постоянно. И раньше мне попадались мелкие песчинки, опережающие ход времени, но теперь я не успеваю даже за реальностью. На работе нами управляет Агро, иначе все бы давно всё поняли. А в выходные он молчит. Раньше это помогало, раньше я мог командовать своим телом, но теперь мои мысли — это текст на стенах.
Я — не моё тело, а маленький, отделенный от него я. Знаешь, я заперт в длинном и узком коридоре. И если раньше я мог бежать, потом я шел. Теперь я лежу. Лежу, а стены движутся сами. Я больше не могу контролировать свои мысли.
Я знаю, это безумие. Я знал, что это самый очевидный финал для меня.
И всё, что у меня остается до чистки — это Рождество. Так давай встретим его вместе, Айзек?
Всё равно после него нам с Агро придется расстаться. Он лечил мои раны. Он спас мне жизнь. И, когда демоническая часть покинет моё тело, всё это вернется. Но, прежде чем я уйду, я заберу тебя с собой, Айзек. Заберу, потому что за тобой нужно присматривать. Потому что я привык за тобой присматривать. И потому что я знаю — ты не будешь против.
Но пока что у нас есть Рождество. Рождество, в которое нам ещё может быть больно. Рождество, в котором что-то ещё может быть. Я хочу ещё немного помучить нас обоих, так нужно Агро. И, согласись, мы оба перед ним в долгу.
Я хотел зайти завтра. Но перепутал дни, и ты не открываешь дверь. Так, возможно, лучше. Возможно, я забыл как слушать Судьбу, а она требует, чтобы я зашел в другой день. Но Агро не верит в Судьбу. Он говорит, что если я умудрился сбить костяшки о дверь, которую ты так и не открыл, её нужно выносить.
Он уже не советуется, он предупреждает о том, что будет. А я даже не чувствую боли в плече, я снова только наблюдатель.
Контроль над телом возвращается, принося боль и отрывая от текущих мыслей. Отрывая от важного. Я иду так, будто отвык ходить, будто двигаюсь на чужих ногах. Но я точно знаю куда идти и, наверное, знаю, что там увижу. Точнее, я знаю, что не увижу ничего хорошего.
— Блять… — я отвык от своего голоса, Айзек. И это не то, что я бы хотел сказать. Но ты вынуждаешь. Ты не даешь выбора. Ты не даешь говорить тебе хорошие вещи. — Мать твою!
Ноги не слушаются, и я падаю рядом с твоим телом, подволакивая их так, чтобы сесть. Я убираю волосы с твоего лица, уже заранее зная, что меня встретят стеклянные глаза. Я чувствую холод твоей кожи, чувствую, что ты перестал дышать уже достаточно давно.
Но знаешь, я впервые вижу как ты улыбаешься. И мне так жаль, так жаль, что я вижу это только теперь. Жалко и до глупого обидно, что я никогда не был твоим поводом улыбаться. Я ведь старался, когда ещё верил, что что-то получится.
Но так даже лучше. Я убивал тех, кого любил. Но не хотел бы убивать и тебя. Мой мир сыплется, всё так же сыплется. И я потерял мысли, которые мне помогали в этом чертовом песке. Мне ещё хватает контроля, чтобы обнять тебя, давая уронить голову на плечо. Я успеваю опустить твои холодные сухие веки и коснуться губами лба. А после нас обоих подхватывает Агро, и я на пару секунд отключаюсь. На пару секунд или дольше?
Мы сидим на полу у стены. Человек и демон, ещё делящие одно тело. Я слушаю его мысли, но отрывисто. Чаще я смотрю на тебя. Мы переложили тебя на диван, накрыли пальто. Агро хотел спрятать твоё лицо, но я не смог. Ты красиво улыбаешься, Айзек. И я не хочу думать о другом.
Но Агро заставляет.
«Что здесь светит за торговлю наркотиками?»
Он спрашивает, и я знаю для чего. Знает и сам, конечно, лучше меня. Но хочет заставить думать. Вспомнить не получается. То ли тюрьма, то ли смертная казнь. Я пытаюсь думать, но быстро сдаюсь. Говоря откровенно — для меня это один и тот же вариант. Я не переживу второй срок, можно не сомневаться и не надеяться. Я вообще долго не проживу.
Агро согласен, но заставляет думать дальше. Он заставляет вспомнить занудного докторишку Маркуса. Вспомнить, что он подозревал меня в воровстве препаратов. Нет, не так. Вспомнить, что он — единственный, кто угадал вора. И он, без сомнений, скажет это.
«И тогда нас обвинят в торговле наркотиками. Уже даже не станут разбираться, что он принял.»
Я киваю. Агро всё же смирился, что я не могу говорить с ним ментально. Раньше я бубнил себе под нос, потом перешел на жесты. Но уже плевать.
Хочется думать об улыбке. Хочется забыться в этом, в чем-то приятном. Хочется… уйти.
— Меня сбила машина.
Я говорю с Агро, будучи уверенным, что он сам подослал это воспоминание. Лето, асфальт, вкус собственной крови на языке. И согласие на единственно возможное спасение. Я уже не могу вспомнить когда это было, год назад или больше.
Агро молчит, будто давая насладиться последними минутами. Неожиданно приходит понимание, хотя это скорее его мысль, что скоро приедет полиция. И нам нужно успеть попрощаться. Нам всем нужно успеть. Вот только смысла в этом ровным счетом никакого.
Куда больше смысла в улыбке Айзека.
— Ты предатель, Шетти. Я просил всего одно Рождество, а ты…
Я отмахиваюсь, будто Айзек попытался оправдываться и извиняться. Всё же главное, что он улыбается. И я, глядя на это, улыбаюсь сам. Агро же приказывает смотреть на фонарь за окном. И я смотрю, пока он не начинает двоиться.
Тьма, с диким ревом, наступает на меня. А я, сам не понимаю отчего, улыбаюсь.
***
Я вижу задние фары уезжающей вдаль машины и чувствую совершенно зверский холод. Мне не больно, по крайней мере не больнее, чем просто получить ушиб. Кажется, я умудрился поскользнуться и упасть на дорогу. Странно, я так смутно помню последние дни. Они были, были заполнены какой-то возней, подготовкой… подготовкой к чему? Я всё же встаю на ноги и оглядываюсь. Улицы украшены гирляндами, мерцают, пускают искры по сугробам. Я готовился к Рождеству? Не похоже. Я стою посреди улицы в футболке, джинсах и осенних ботинках. Хотя, кажется, это самые теплые мои ботинки. Машинально обхватываю себя руками. Футболка, как назло, ещё и промокла от падения. Смотрю вслед машине, но улица пуста. Должно быть, сейчас все собираются за столами… Нет, так не пойдет. За дверью дома, на пороге которого я оказался, шумно. Явно отмечают компанией, а не семьей. Появляется шальная мысль: попросить полотенце, в которое можно завернуться, и стакан пунша. Или глинтвейна. Лучше глинтвейна. Попросить и пойти… куда пойти? Куда я шел? Я ведь искал кого-то. Точно помню, что искал. Не помню, кого и зачем. Но, пока я думаю, дверь уже открывается. Я и не заметил, как успел постучать. Ещё бы, замерзшие пальцы совсем не чувствуются. Дверь открывает смуглый черноволосый парнишка с какой-то знакомой улыбкой. Или не знакомой, но очень уж заразительной. Настолько, что я улыбаюсь ему в ответ и совсем забываю, что искал. Девушка, стоявшая за ним, проявляет больше гостеприимства. — О Боги! Вы в порядке, сэр? Она хватает меня за руку и затягивает в дом, прежде чем я успеваю ответить. И тут же поворачивается к парню, открывшему дверь. — Айзек, где твоё гостеприимство? Ты сегодня сам не свой.
