Пленница

Воспоминания об устроенной мной истерике вспышками взрываются в голове. Я ведь не хотела убивать себя, и все это говорить не хотела. Я ведь знаю, что Мурада бесполезно просить о свободе. Есть ли смысл унижаться, если он все равно предпочтет сгноить меня здесь? Он меня не слышит. Никогда не слышал. — Саадет, ты в порядке? — мы стоим вдвоем на султанском балконе. Теплые мужские руки накидывают мне на плечи шаль. — Тебе легче? Ночная тишина окутывает нас, создавая атмосферу интимную и мягкую. Сознание проясняется окончательно. Не особо понимаю, зачем он принёс ничего не соображающую меня сюда. Его возбуждают плачущие самоубийцы? — Да. Я могу идти? — кутаюсь в шаль еще сильнее. — Нет, Саадет, — он мягко разворачивает меня к себе и смотрит мне в глаза пронзительно и тоскливо. — Нам нужно поговорить. Хватит убегать. — Вы же знаете, что я никуда не убегу. Будет жестоко обречь Мерьем на смерть после всего, что она для меня сделала, — его взгляд давит меня обилием непонятных мне чувств. Я отворачиваюсь. Смотреть ему в глаза выше моих сил. — То есть, если бы я не пообещал тебе казнить Мерьем за твой побег, ты бы попыталась вернуться домой? — медленно и тихо спрашивает Мурад, пытаясь поймать мой взгляд. — Мне некуда возвращаться, Мурад. Благодаря тебе, — он пытается взять мои руки в свои, но я резко отшатываюсь от него. Стискиваю пальцами край шали. — Ты не ответила на мой вопрос, — качает головой мужчина, больше не пытаясь коснуться меня. — Так сбежала бы или нет? Желание Мурада поговорить об этом именно сейчас мне непонятно. Какие ответы он желает получить? Неужели он верит, что я хотела бы быть с ним и оставалась бы с ним добровольно? Это даже смешно. В горле пересыхает, и, будучи не в силах что-то сказать, я просто киваю. В глазах Мурада отражается такая боль, что я вздрагиваю. Неужели настолько неприятно осознавать, что похищенный человек не хочет оставаться со своим похитителем… Нет, я не должна чувствовать себя виноватой. Он сам виноват во всем: и в своих страданиях, и в моих. Именно из-за Мурада я загнана в угол, именно из-за него я вместо жизни императрицы влачу жизнь обычной султанской наложницы. — Я не понимаю, что я сделал не так, Саадет, — Мурад отстраняется, подходит к балконным перилам и поднимает голову к небу. Я подхожу и встаю рядом. Кладу ладонь ему на плечо, слегка сжимая его в неосознанном знаке поддержки, тут же коря себя за эту слабость. — Рассказать? — Вижу, ты готовилась к этому разговору, — усмехается Мурад и кладет свою ладонь поверх моей, переплетая пальцы. — Нет, — качаю головой. — Но когда чужие ошибки рушат твою жизнь, грех их не запомнить, Мурад. — прижимаюсь к нему ближе, и кладу подбородок ему на плечо. — Возможно, ты меня когда-нибудь поймёшь. Даже монархи иногда оказываются в таких ситуациях. — Сильные правители всегда принимают решение сами. — Ошибаешься. Всем правителям нужно на кого-то опираться. Если ты будешь принимать решения, которые не будут устраивать хотя бы часть твоего народа, закончишь плохо, — неужели он никогда не допускал возможности восстания? Я застала целых две, и слышала еще о десятке, готовящихся или даже почти произошедших в соседний странах. — И на трон посадят более сговорчивого. — Кого же, Саадет? — Мурад все еще продолжает нежно и рассеянно касаться моих пальцев. Я придвигаюсь к нему ближе. Он немного, едва заметно наклоняется вперед, чтобы мне не приходилось вставать на носочки. Мой подбородок идеально лежит на его плече, как будто бы наши тела изначально создавали только для этой позы. — У тебя два сына. Старший уже вполне потянет на роль падишаха, — всей своей грудью и животом я прижимаюсь к его могучей и теплой спине. Балкон овевается прохладными ветрами, а я стою, защищенная и согретая его крепким телом, и смотрю на ночное небо. — Ты не это хотела мне сказать, Саадет, — полувопросительно говорит он. — Не это, — соглашаюсь. — Твоей самой первой ошибкой было вообще верить в это глупое предсказание. Наши матери росли в Европе, тогда там этих гадалок было пруд пруди. И гадали они за деньги, причем немалые, — рука Мурада прекращает гладить мои пальцы, а спина становится каменной. — И говорили они именно то, что хотели услышать их посетители. Понимаешь, к чему я клоню? — Мурад молча кивает. — Двум юным подругам нагадали, что их дети будут так же близки, как и они, и их это, естественно, порадовало. И наверняка гадалке заплатили в итоге больше, чем она запросила, — мужчина резко выпрямляется, заставляя меня отстраниться. Мурад разворачивается ко мне. — Ты считаешь, что во всем этом не было смысла? — спрашивает он горько. — Да, — киваю после небольшой тоскливой паузы. — Не было. Ты принял за чистую монету обычное мошенничество. — Что дальше? — из голоса Мурада пропадают все мягкие нотки, и проявляется властная сталь. Сейчас я явственно чувствую, что передо мной стоит человек, обличенный несметной властью. — В чем я еще ошибся? — он приподымает мой подбородок и вынуждает смотреть ему в глаза. Я пытаюсь отстраниться, но он не позволяет. — Нет, смотри мне в глаза, — Его пристальный взгляд заставляет сердце биться сильнее, а пальцы холодеть. Где-то внутри меня шевелится страх, заставляя сжаться. — Говори, не прячься. — Хорошо, — сглатываю. — Второй твоей ошибкой было нападение на мой корабль. Я с таким трудом притворилась обычной служанкой! Но ты все равно меня нашел у того работорговца. Ты мог просто предложить брак моим родителям. И они бы согласились, так как Османская империя сейчас сильнее Австрии. — Никто бы не выдал католичку за мусульманина, — Мурад все еще давит меня своим взглядом, но хотя бы отпускает мое лицо. Наверное, от его пальцев останутся следы. — Выдали бы. Наше духовенство умеет оправдывать все благими целями. Назвали бы это миссией по спасению твоей заблудшей души, или еще как, — пожимаю плечами, и почему-то перехожу на шепот. — Провели бы свадьбу. И все было бы хорошо. — Ты бы любила меня, будь мы женаты? — спрашивает он также шепотом. — Мурад, — я вздыхаю, отстраняюсь и прячу лицо в ладонях. Что ему ответить? Солгать ли? Сказать полуправду? Я так часто делала ему больно словами, потому что это единственный доступный мне способ мести. Мне так хотелось, чтобы он испытал хотя бы сотую часть причиненных мне страданий, и я была готова ради этого почти на все. Но сейчас как будто сама жизнь против очередных вранья и боли. Мурад стоит напротив в комфортном отдалении, но все равно защищает меня от ветра своим телом. Его глаза мерцают в ночной тиши, он ждет ответа, и это ожидание обжигает и давит. Мурад открыт и уязвим, и именно сейчас идеальный момент, чтобы ударить его побольнее. Я чувствую это каждым своим оголенным нервом. Мне нужно посмотреть ему в глаза. Нужно быть честной хотя бы с самой собой и Богом. Медленно убираю руки от лица, выдыхаю и поднимаю голову. — Я и сейчас тебя люблю, Мурад, — он вздрагивает от этих слов, весь вскидывается и инстинктивно шагает ближе. — Но мне просто некого больше любить. Ты постарался, чтобы рядом со мной никого не осталось, и мое глупое сердце от безысходности влюбилось в тебя. Знаешь, о чём я думаю часто думаю? — Мурад медленно качает головой. — Вот о чем. Любила бы я тебя, если б у меня был выбор? Будь я свободна, выбрала ли бы я тебя добровольно, захотела ли бы остаться с тобой здесь. — И выбрала бы? — спрашивает он, больше не делая попыток приблизиться. — Не знаю. Будь я твоей женой, точно бы хотела остаться и стать хорошей королевой Османской империи. Это был бы мой долг, и как требует мой долг, я любила бы тебя, — по телу бегут мурашки, и я снова кутаюсь в шаль. — Неужели для тебя так важно, в каком статусе ты сюда приехала? — спрашивает Мурад, и горькая злость снова вспыхивает внутри меня. — Положение законной жены всегда устойчивее, чем положение рабыни, пусть и любимой, — мы встречаемся взглядами. — Ты привык, что твои наложницы, девушки из небогатых семей, готовы боготворить тебя за пару побрякушек. Но я принцесса. У меня все это было и так. И своими подарками ты не возместил даже половины того, что у меня отнял, — мы все еще смотрим друг на друга. Злостная горечь постепенно утихает, оставляя место усталости. Мои слова медленно растворяются в ночи. — И запер здесь. Я не делаю ничего полезного. Ночью ублажаю тебя в постели, а днем сижу в своей комнате. Слава Богу, я хотя бы учу Ханзаде и помогаю с готовкой лекарств. Это хоть что-то, — еще одна беспокоящая меня рана вскрылась, и обида, как гной, вытекает наружу и теряется в общей атмосфере. — Саадет, — Мурад шагает ко мне и поправляет шаль, накидывая ее на плечи. — Я устала от тебя, могу я вернуться к себе, Повелитель? — Нет, — мужчина придвигается ко мне вплотную, и мне кажется, что мы вот-вот поцелуемся. — Мне тоже есть что тебе сказать, — мы настолько близко, что я чувствую его дыхание и вижу каждую нервную морщинку на его лице. — Я не приказывал напасть на твой корабль. Это были пираты. Когда до меня дошли слухи об этом, я решил спасти тебя. Мне повезло, что тебя не успели ни изнасиловать, ни покалечить. Новые обстоятельства меняют картину, но не сильно. Вина Мурада чуть меньше, чем я думала. Легче мне от этого не становится. — А если б успели, забрал бы? — Забрал. А вот после этого легче почему-то становится. — Почему не рассказал сразу? Почему не отпустил домой? — Саадет, — он ласково берет меня под руки, — раз уж судьба сделала мне такой подарок, как я могу отказаться? — Даже ценой моих слез? — Мурад ведет меня внутрь, и я покорно иду за ним. Что ж, пусть так. Чего я еще ожидала… — Я не думал, что все так получится, — говорит он, запирая двери балкона и усаживаясь на подушки перед камином. Я сажусь чуть ближе к огню. Мы не видим лиц друг друга, но едва-едва соприкасаемся боками. — Прости меня. Ты права, я ждал, что ты поведешь себя так же, как и остальные девушки. Но ты слишком гордая и упрямая, — его слова тонут в треске камина. — Еще ты несколько раз спасла мне жизнь. Выхаживала после ранения. Я все помню, Саадет, — воспоминания об инциденте с украшением, едва не закончившимся смерью Мерьем, противно ложатся на язык. Говорить об этом не хочется. Неприятный привкус напрасных обвинений и унижения снова оседает в горле. — Мне нравится, что ты говоришь со мной на равных. Нравится, как ты заботишься о Ханзаде. Как помогаешь в лазарете. Это не то, чего я ожидал, слушая рассказы о предназначенной мне европейской принцессе, признаюсь, — Мурад делает паузу, видимо, подбирая слова и аккуратно придвигаясь ближе, позволяя мне лечь на него. Его рука привычно ложится мне на голову и начинает перебирать волосы. — Ты оказалась гораздо лучше, Саадет. И я готов бороться за тебя. Даже с самой тобой. Внутри как будто мед растекается. — Правда? Мурад целует мою руку. — Да. Больше ничего не происходит. Мы молчим, потом также тихо идем спать. Мурад засыпает быстро, в отличие от меня. Мысли устало копошатся в голове. Я уже как-то свыклась с тем, что я оказалась здесь из-за того глупого пророчества. Но получается, что пираты просто позарились на мое приданое. Все настолько просто и тривиально, что аж тошно. Выпутываюсь из объятий Мурада и медленно иду к его столу, украдкой оглядываясь. Моя привычка заглядывать в его документы никуда не делась, как и привычка Мурада цензурить их, оставляя на столе что-то не особо важное. Но сегодня он меня не ждал, все его мысли должны были быть заняты расследованием покушения, и только. Так что есть все шансы найти что-то интересное. Роюсь в бумагах аккуратно, больше желая отвлечься, чем что-то узнать. Совершенно случайно задеваю ручку ящичка, и та падает на пол. К счастью, Мурад продолжает спокойно спать. Ручка полая внутри, и я вытаскиваю из нее маленький ключ. Оглядываюсь. Если ключ здесь, под рукой, то и замок должен быть где-то рядом. На столе стоит одна единственная шкатулка, приоткрытая и доверху наполненная свитками. Ощупываю шкатулку снаружи и нахожу едва заметную замочную скважину. Ключик легко проворачивается, и на свет выходит еще один маленький ящичек, в котором лежит маленькая копия моего портрета, написанного пару лет назад. Я рассматриваю его. Значит, он все-таки интересовался мной раньше. Настолько сильно, что смог найти копию этого нелюбимого мной портрета, который я спрятала где-то в дворцовом чулане. Это немного противоречит его словам. Неужели все-таки скрытый умысел был, и Мурад хотел меня найти? С трудом возвращаю все, как было. В остальных бумагах ничего интересного нет, за исключением толстой тетрадки. Раньше я ее не видела. Руки тянутся сами собой. Почти половина уже исписана на причудливой смеси языков. Преобладает турецкий, но взглядом я выхватываю части на греческом и итальянском. Она словно подарок Аллаха мне. И скоро она подарит мне ребенка. Наши судьбы и вправду связаны Листаю еще несколько страниц, чтобы убедиться в своих догадках. Что может быть хуже неверной женщины? Сафие поймали на связи с христианским орденом. Ей предложили убить меня. Шпионы из ее свиты доносят о каждом ее шаге, и каждое сообщение делает мне больно. Я не знаю, какой ответ она дала. Хочется думать, что, как моя женщина и мать моего сына, она отказалась. Но как преданная служанка ордена иезуитов… Мурад шумно переворачивается на другой бок. Я вздрагиваю и инстинктивно захлопываю тетрадь. Но мужчина продолжает крепко спать, позволяя мне и дальше читать свой дневник. Странно, что я не видела его раньше. Видимо, прятал. В отличие от государственных документов, читать его личные записи как-то совестно. Но узнать хоть каплю правды хочется. Не станет же Мурад лгать в своем же дневнике? Или это специально для меня оставленная приманка? Решаю продолжить читать. Чем больше знаешь, тем лучше. Я снова открываю дневник.