Что будет, если художник, писатель и редактор оккупируют квартиру?

Просыпаюсь от давления на рёбра и живот. Бёдра чем-то прижаты, а на моей спине, по ощущениям, покоится стопудовый мешок. Хочу повернуться, путаюсь в ловушке из какой-то чёрной ткани и не понимаю, где нахожусь, дёргаюсь — и тут же оказываюсь подмята под твоё горячее спросонья тело. Ты переворачиваешь меня на спину и притягиваешь ближе, опускаешь подбородок прямо на солнечное сплетение и, не моргая, смотришь… — Чёёёёёёрррт! — хочу вырваться, ноль реакции и толку. Держишь крепко, затем зеваешь, словно обожравшийся кот, кладёшь голову на мой бок, отпускаешь руки и обнимаешь за талию. — Почему у меня ощущение, что я случайно провалилась в логово анаконды? — Не провалилась, а пробралась. Нагло и бескомпромиссно, — лениво отвечаешь мне и потираешься щекой, удобнее устраиваясь. — Мне тяжело. — А спину мне кто отлежал? — Я, эм… не специально, — ты снова сдвигаешь меня с места и укладываешь на бок, чтобы улечься на моё бедро. — Хм, а так удобнее. — Я тебе что — подушка? — В ближайшие пару часов — да. — А ты встать не хочешь? — я пытаюсь выбраться, слышу раздражённое рычание, и моё колено здоровается с твоей челюстью: один ноль в мою пользу, но… Затем я стремительно проигрываю. Резкий рывок сильных рук — и твоё тело снова придавливает меня к кровати, лицом и животом утыкаюсь в подушки. Крепко удерживаешь запястья, так что даже рукой шевельнуть не могу. Прекращаю сопротивляться, замираю и чувствую, как ты ослабляешь хватку, проводя носом по выступающим позвонкам на моей шее. — Просто дай мне поспать. Меня слишком вымотали все эти договоры, счета, декларации, накладные и прочее-прочее, — и ты трёшься щекой, вновь укладывая голову на мою спину. — Я даже не буду спрашивать, как ты тут оказалась. — Вандализм обнаружила, и захотелось выдать тебе по первое число. Но вот сейчас понимаю, что в прошлый раз мне просто свезло. — Ага, как же, «свезло»… У меня синяк до сих пор до конца не прошёл. Меня вчера отец чуть на смех не поднял. — И, чуть повозившись и немного переместив руки, поиследовав мои рёбра, добавил. — Рисунки не отдам. Имею на это полное право, как твой шеф. — А лапать меня по тому же принципу можешь?! Ой! — руки сходятся на талии крепче. — Не знаю. Лежи смирно. — Я не игрушка и не твоя собственность. — В суд подашь? — Нет, — нерешительно отвечаю и замираю. Всё же теперь не так тяжело. Да и в целом, если ещё и ногу сдвинуть, и подушку под себя подтянуть, то вообще-то удобно, но… — Как бы уже, наверное, вечер. Нет? — Не знаю. Дай телефон. Вон, на тумбочке, — протягиваю руку и включаю новенький мобильник. — Уже закоцал. И когда успел? О, тебе Мел звонил. И Макс. — Ага. А времени сколько? — Восемь вечера. Нас знатно отрубило. — Тебя, может, и «отрубило», а я знатно уснул. — Выпендрёжник! — Редактор. — Давай, вставай. Вздыхаешь, но всё же отлепляешься от моей тушки. Оборачиваюсь, не чувствуя больше давления твоего пресса на мою спину, и замираю. Сидишь на коленях. Синяк и впрямь ещё не прошёл, под заспанными глазами мешки, на голове «воронье гнездо» и… ниже бёдер складками лежит тонкая простынь. — Вот только не говори, что мне придётся так сидеть как минимум пятнадцать минут, пока ты сбегаешь за альбомом и меня зарисуешь. Я же по глазам вижу. — Ладно, не буду. — Я тебе потом попозирую. А сейчас — кыш из логова жуткого чудища, а не то останешься здесь насовсем. — Ну не к батарее же ты меня наручниками прицепишь? — смеюсь я, уже сползая с кровати и направляясь к выходу. — А почему бы и нет? — говоришь так, будто мы ведём речь о погоде и тебе абсолютно всё равно, что творится на небосводе. — Шутник! — со смехом выхожу из комнаты, а он неоднозначно хмыкает и зевает. Макса нигде нет, а вот кошак его залез на микроволновку и там дрыхнет. Ставлю готовиться кофе, а Шурф через пару минут выходит и взирает на меня глазами недобитой лани, так и вопрошая всем своим видом: «Где моя кварплата в виде кофе?..» Через час возвращается Макс, а Рыбка так и не проснулся до конца. Сидит на диване и пытается делать какие-то правки в рабочих текстах. Даже ноут свой притащил. — О, уже проснулся? Теххи, а ты куда убегала? — Чем вопросами сыпать, лучше иди за компьютер и дописывай главу. Мне уже звонили из редакции, завтра им нужна примерная свёрстка для Вестника. Я вот уже твой текст правлю. А по плану должен быть готов ещё и отрывок, который есть лишь в твоей голове — и это в лучшем случае. — Есть. Сейчас допечатаю, — и это чудо идёт ко включённому компу. Ну вот, мы просидели всю ночь за работой. Эти писали, а я иллюстрировала и не раз варила кофе. Рыбник вроде как к полуночи наконец очухался, сбросил сообщение Мелу, что все нужные файлы скинет утром и что нас троих можно вообще не ждать, и свалил в круглосуточный, запретив нам с Максом даже смотреть в сторону кухни до его возвращения. — А не хочешь попробовать, что мы наготовили? — Мне ещё твоё бессмертное творение править. Вот придёт рассвет, и тогда травите меня. — Ну почему же травить сразу? — обижается Макс, а Рыбка хмыкает и сваливает в магазин, возвращаясь через час с пакетами и тремя коробками пиццы. Приняв душ и перекусив, Рыбник окончательно оклемался и теперь что-то строчит в своём чёрном-чёрном ноутбуке, категорически запрещает нам подглядывать, эпизодически лыбится и похихикивает, чем только подогревает мой интерес и, кажется, слегка шокирует Макса. Писатель местного разлива тем временем упоённо и быстро перебирает пальцами клавиши клавиатуры, похлеще заправских пианистов (и не уследишь!), уткнувшись в монитор компьютера. А я то и дело заглядываю в текст ему через плечо… Интересно же, но пока слишком сумбурно и непонятно. Он пишет кусками, неизвестно чем руководствуясь и по какой такой загадочной логике. Изредка останавливается, перечитывает, понимает, что мысль бежит быстрее, чем его руки по клавишам (хотя куда ещё быстрее?!) и добавляет пропущенные слова. Изредка оглядывается на нас, видит, что мы не спим, и снова в экран. В эти моменты Рыбник, пододвинувший кресло к нам поближе, чтобы розетка была под рукой и не путаться лишний раз в раззмеившихся проводах переносок, оживляется и комментирует, прося показать, что я нарисовала… Вот же хитрый — своё-то не показывает! А я который раз стараюсь изобразить то его, то Макса (рабочку я уже закончила раньше них), но их образы всё время ускользают от моего карандаша. Как же тут мало света! Но никто из нас не хочет идти к выключателю, слишком хорошо устроились. Не знаю, что тому виной — тени, что гуляют по нашим лицам от бликов и подсветки мониторов, или то, что Макс всё время в движении, даже когда вроде бы просто сидит на месте… Но я уже который лист на него истратила… А Рыбник сидит, хихикает и просит, чтоб я нарисовала его, дескать, это легче, он не такой дёрганный. В этот момент Макс заливается смехом, но непонятно, то ли от нашего диалога, то ли сам что-то написал и теперь в это не верит. А вокруг ночная тишина… Кажется, Макс уже собирается отдаться на волю нежных грёз Морфея. Во всяком случае, он начинает сползать всё ниже и ниже и откидывается на подлокотник кресла Рыбника, и в таком нелепом положении, с задранной головой, что-то высматривает в его тексте, немного краснея. А мне приходится переместиться, ведь до этого я так удобно сидела, оперевшись на тёплую спину Макса. Рыбник вначале хмыкал на это, а потом ещё типа случайно залил нас зелёным чаем, когда возвращался с очередного рейда с кухни. Ага, случайно, как же! Вот теперь все ноги мокрые, пришлось верхнюю юбку с себя стащить и опять остаться в шортах. Некомфортно как-то это… Но потом он внимательно на нас посмотрел и поржал, излив на нас великое откровение (ну благо, что не новую порцию чая), что нам третего кота для полного тандема не хватает, ушек и помурчать. Предложил притащить, но я отказалась, а Макс, кажется, и вовсе всё пропустил мимо ушей, закусив язык и продолжая писать. Хоть из пушки стреляй, а не отвлечётся, пока мысль не закончит. Я даже и не догадывалась, что он умеет так сосредоточиться на чем-нибудь. Сидим, работаем дальше. А за стеклом уже первые лучи небесного светила скромненько прощупывают шпили крыш и оглаживают окна домов, оставляя в них свой золочёный лик. Рыбник потягивается, распрямляет скрещенные ноги, на которых до этого покоился ноутбук, и поднимает с пола недопитую кружку с чаем (кофе его уже не берёт где-то с середины ночи). Расслабляет спину и окидывает нас заинтересованным взглядом. И тут происходит то, чего мы никак не ожидали. За стенкой раздаётся какой-то умопомрачительный шум: кто-то включил, судя по звукам, телевизор, да ещё и так громко! Но ведь здесь весьма неплохая шумоизоляция, как так?! Творческую атмосферу из-за этих криков как снежным комом скатало, утрамбовало и унесло куда-то прочь! Но Максу хоть бы хны, он уже закончил, а вот я точно нет… Рыбник удивляется, потом делает многозначительное лицо и начинает похихикивать. — Ну что, Макс, готов ложиться спать под крики и разборки с экрана? — сам тянет загребущие свои руки и перебирает его светлые волосы. Я же подскакиваю с дивана: — Изверг! Макс смотрит на меня непонимающе, сквозь дремоту, кажется, не осознавая, что проделывают с его головой, но прикрывает глаза и жмурится, ещё больше откидываясь на кресло. Рыбка также переводит на меня удивлённый взгляд, чуть улыбается и тихо, вкрадчиво интересуется бархатным голосом: — Ревнуешь? Или почему я «изверг»? — Да не ты, а сосед за стенкой, чтоб ему пусто было! Рыбник, а ну фас! Пойди разберись! — командую я, ведь там явно идёт то самое шоу, которое я просто терпеть не могу. А ты взираешь на меня крайне удивлённо. Ну да, давненько я так тобой командовать не пыталась. Хмыкаешь и даже не думаешь шевелиться, продолжая своё нехитрое развлечение с волосами и головой писателя, уже переходя на его шею и отставляя в сторону ноутбук. — Никуда я не пойду. Кроме, разве что, своей спальни. Там повышенная звукоизоляция. Смотри — Максу вон не мешают эти звуки, он и так почти отключается, — и ты уже двумя руками разминаешь его шею и плечи, он почти мурчит, а мне слегка становится завидно, но я глушу это чувство, поджимая губы. А Рыбник встаёт и берёт на руки почти уснувшего Макса, обнимает и подымает, смотря вопросительно на меня. — Можешь, конечно, взять мои наушники и остаться здесь рисовать — или пойти вместе с нами, — я в ступоре, а он внимательно смотрит и ещё как-то умудряется протягивать мне руку, не роняя при этом писателя. — Но в моё логово тебе всё равно придётся вновь заглянуть, потому что наушники там, — ох уж эта коварная улыбка!