Crossroads AU

Ад — это подземное пространство рядом с железнодорожными путями: плесень и граффити, запертые в гонке вооружений, кто лучше сотрёт бетон, освещённое прожекторами на потолке, от которых исходит болезненный жёлтый свет. Звук сирен, кажется, никогда не прекращается. Виктор проводит пальцами по волосам, убирая их с глаз. В этом месте он и умрёт, понимает он. Именно здесь находят его тело, сломанное, словно птица, прекрасное даже в смерти. Его фотографию показывают в вечерних новостях. Мать плачет; поклонники скорбят. Фантом его последних моментов преследует и будоражит американскую публику в одинаково зловещей мере. «Многообещающая молодая поп-звезда Виктор Никифоров найден холоднокровно убитым», кричат заголовки. «Разве вам не терпится узнать ужас последних моментов этого подросткового идола?» — Ты хочешь умереть здесь? — дружелюбно спрашивает дьявол, и Виктор замолкает, прижав палец к губам, когда задумывается. Это правда, что он не хочет умирать, ни здесь, ни где-либо ещё. Но его мать всегда говорила, что именно здесь он и умрёт, беспокоилась, что он умрёт, была одержима мыслями тем, что он умрёт… угрожала, что он умрёт, если не впитает страхи, которые она испытывала к каждой грани мира, окружающего их. Ты умрёшь в канаве, в страхе бормотала она, и всё же, надо сказать, её махинации, казалось, только толкали Виктора к неизбежному трагическому концу. Это был меч, который висел его головой, даже когда его передали продюсерам и журналистам, имидж-консультантам и руководителям студии, которые, в конечном счёте, приговорили Виктора к гораздо ужасней судьбе. И всё же сейчас, когда он действительно здесь, Виктор не может заставить себя чувствовать страх. По крайней мере, здесь тихо. — Нет, — наконец отвечает он, вновь удивляясь звуку собственного голоса… или, скорее даже, тому, что, по его мнению, должно быть его собственным голосом. Он слышал себя больше, чем мог бы хотеть любой человек, и устал слышать самого себя. Звук, который выходит из его горла, — это скрежет, гораздо более древний, чем то, что его идеально натренированные связки могли когда-либо издать. Говорить больно, как тогда, когда он заболел ангиной. — Только скучное «нет»? — говорит Юри, его рот разъезжается в ухмылку, которая говорит: иди ко мне в рот, маленькая птичка. Виктор пожимает плечами и улыбается в ответ, сдержанным искажением натренированной ухмылки, которую он обычно носит словно маску, и думает: я не в настроении много разговаривать. Он задаётся вопросом, есть ли второй круг ада, предназначенный для тех, кто грубит дьяволу, но вместо этого Юри смеётся, и звук эхом беззаботно разносится вверх и вниз по туннелю. — Что если я попрошу спеть, маленькая птичка? — Вопрос пронизан нашёптанном подтекстом в каждом слоге, вспышкой понимания, что правда подразумевает ложь. Это просьба, которая не является просьбой, предложение, которое больше требование. Открой свой рот. Улыбнись для камер. Скрой уродство. Вместо этого Виктор чувствует, что его улыбка расширяется до оскала — настоящего — и на секунду он видит, слышит и чувствует скрежет зубов, сверкающих опасной белизной. Нет, думает он, наслаждаясь эхом собственного голоса в своей голове. Зубы смыкаются у него на шее, и плоть внезапно раздвигается, прохладный ветерок бьёт по нервам, никогда не предназначавшихся для чего-то ещё, кроме пульсирующего жара его крови, влага пролилась на его рубашку, которую он едва может опознать краем глаза, и тогда Виктор понимает. Ты забрал мой голос, думает он, глядя дьяволу в глаза. Юри на это подмигивает. — Ты в Аду, Виктор. Здесь у тебя не должно быть ничего хорошего. Виктор проводит рукой по гладкой неповреждённой коже горла, по адамову яблоку, который приходит в движение, когда тот глотает, и задаётся вопросом, знает ли Юри о том, насколько чудесный дар он только что получил. Дьявол наклоняется, его губы касаются яремной вены Виктора. — Конечно, я знаю, — бормочет он, и перед тем, как глаза Виктора закатываются, он клянётся, что видит оскал дьявола — обнажённые зубы, с которых капает кровь.