Право на счастье

      Ньют поддевает волну ногой. Она, не успевая опуститься на водную гладь, разбивается, создавая мелкие брызги.       ― Морем пахнет,― упоенно заявляет Ньют.       Он с шумом втягивает в себя ночной воздух и медленно выдыхает, словно стараясь подольше задержать его в легких.       ― Красиво здесь, да?― скорее утвердительно, чем вопросительно произносит он.       ― Очень,― тихо соглашаюсь я.       Ньют задирает голову к небу.       ― Я тут слышал мнение,― неуверенно начинает он,― что звезды − это умершие люди, которые смотрят на нас с небес. Любопытное предположение.       Все так же устремляя взгляд вверх, Ньют поджимает губы, будто удивляясь, что повторил эту высказанную кем-то нелепицу. А меня изнутри царапает необъяснимое беспокойство.       ― Звезды − это огромные раскаленные газовые шары,― не пойми зачем возражаю я.― Многие из звезд, что мы видим, действительно являются призраками: они погасли много лет назад, а их свет по сей день долетает до нас; но я сильно сомневаюсь, что умершие как-то в этом замешаны. Звезды – это всего-навсего небесные тела.       Тревога крутится и никак не желает улечься. От кого это Ньют успел нахвататься подобных теорий? Что-то я с трудом представляю Минхо или Галли, философствующих с ним о звездах.       ― Газовые шары, небесные тела,― бурчит, передразнивая меня, Ньют и смешно надувает щеки.― Может, это и научно, Томми, но очень уж скучно.       И вот какого черта это было? Чего мне приспичило начать все усложнять? Ответ мгновенно появляется в голове. Я, похоже, окончательно тронулся умом. Я приревновал Ньюта, представив, что он с кем-то также любовался звездами. Но ведь он мог услышать это где угодно, для этого же вовсе необязательно глазеть с кем-то на ночное небо.       Позади нас шумят жители Тихой гавани: одни веселятся, другие о чем-то спорят, третьи просто болтают. Если прислушаться, можно даже разобрать отдельные слова в этом многоголосье. Но стоит только посмотреть вперед, как вся эта толпа растворяется без следа вместе со всем своим гомоном. Остается только Ньют. И я. И звезды.       Я должен быть единственным, кто будет смотреть с ним на звезды. Пусть даже они всего-навсего небесные тела. Хотя, кто знает?       ― Гляди, Томми,― Ньют аккуратно приподнимает мой подбородок,― вон та маленькая звездочка в точности Чак.       Я горько усмехаюсь: Чак – отличный друг. Был им, пока пуля не воткнулась ему в грудь. И я был бы только рад, наблюдай он за мной.       ― А рядом Алби,― включаюсь я.       К черту все, Ньют прав. Гораздо легче жить, зная, что где-то наверху у тебя есть свой покровитель: родственник он, друг или любимый человек, не важно. И пусть он так далеко, ты все равно можешь на него рассчитывать. Он не подведет.       ― Вон Зарт и Уинстон,― указывает Ньют на небо.       Все звезды одинаковые, но я понимаю, о каких он толкует. Среди этих белых бусинок, рассыпанных по черному полотну, мы продолжаем искать погибших товарищей и находим.       Звезд много. Для каждого в Тихой гавани припасен защитник, оберегающий его с небес. Мы все носим за спиной тяжелый груз прошлого, состоящий из потерь.       Вскоре Ньют успокаивается и опускает голову. Я замечаю, как кожа на его руках покрылась пупырышками.       ― Замерз?― я быстро снимаю свою рубашку, надетую поверх футболки, и протягиваю Ньюту.       ― Не надо,― отнекивается тот.       ― Мне тепло,― уверяю я, набрасывая рубашку ему на плечи.       Мне и правда тепло. Мы с Ньютом сидим очень близко друг к другу, и я греюсь жаром его тела. Ньют удивительный: даже замерзая, он способен согревать.       Немного смущаясь, Ньют всовывает руки в рукава.       ― Только сам не мерзни,― просит он.― Как только станет холодно, сразу говори. Не хватает еще, чтобы ты заболел.       Ньют кутается в рубашку. Она велика ему, висит в плечах, смотрится мешковато, но мне нравится, как он выглядит. В моей рубашке он выглядит моим.       Не скрываясь, я стараюсь в деталях запечатлеть в памяти этот момент. Ньют ловит мой изучающий взгляд, улыбается и снова возводит глаза к небу. Через секунду его улыбка медленно начинает таять, и он хмурится. Нервно болтая ногой в воде, Ньют о чем-то размышляет, теребя краешек рукава.       ― Томми,― тихо, чуть хрипло, зовет он.― Как думаешь, имею ли я право чувствовать себя счастливым? Столько моих друзей не добралось до Тихой гавани. Мы вместе выживали в Глэйде, вместе боролись, вместе мечтали о светлом будущем, и когда оно, наконец, наступило, они не смогли насладиться даже минуткой. Мы все стремились обрести свободу и покой, а удалось это лишь единицам. Остальные не меньше нашего были достойны оказаться здесь.       ― Конечно, достойны,― соглашаюсь я.― Но жизнь никогда не была справедливой. Они ничем не хуже нас, им просто не повезло.       ― Я ощущаю какую-то вину,― выдавливает Ньют.― Каждый раз, когда мне радостно или смешно, я потом одергиваю себя. Им не повезло, а мне повезло вдвойне. Я живой, а они − нет. И своим весельем я будто порочу их память.       Ньют снова гаснет внутри. Я его понимаю, мне самому не раз на ум приходили похожие мысли, но нельзя, чтобы они затопили Ньюта. Каждый невольно задавался вопросом: «Почему именно я?» Но объяснения этому не существует. Так распорядилась жизнь: кого-то она погубила, а кому-то даровала билет в Тихую Гавань. Никого из нас нельзя упрекнуть в том, что случилось, и каким оказался исход. Друзья не стали бы нас осуждать за то, что мы смеемся, когда нам весело, за то, что мы по-прежнему способны радоваться и любить, за то, что мы живые. И Ньюту обязательно нужно это осознать, иначе счастливым ему не стать никогда, он так и будет корить себя за то, в чем не виноват.       ― Как ты считаешь,― спрашиваю я,― ребята были бы в восторге, если бы узнали, что, осуществив ту общую мечту, ты все равно не даешь себе нормально жить? Представь, что сказал бы тебе на это все Алби.       Губы Ньюта трогает легкая усмешка, и я вопросительно приподнимаю брови.       ― Представил,― признается он.       ― Ну вот. Мы обязаны стать счастливыми.       ― Обязаны быть,― поправляет Ньют.― Потому что я, кажется, уже счастлив.       Неожиданно нам на плечи опускается что-то теплое. Синхронно обернувшись, мы видим позади Терезу. Она бережно укрывает нас пледом.       ― Сидите тут, мерзнете, скучаете,― поясняет она.― Минхо игру интересную придумал, не хотите присоединиться?       ― Минхо?― уточняет Ньют и уголки его губ ползут вверх. ― Ну, тогда шансов на победу почти нет. Он явно что-то задумал.       ― Это мы еще посмотрим,― задорно сверкает глазами Тереза и, не добившись от нас согласия, собирается уходить.       ― Тереза,― мягко окликает ее Ньют и аккуратно берет за запястье.       Удивившись, она поворачивается и приседает рядом на корточки, внимательно глядя на Ньюта.       ― Спасибо,― проникновенно говорит тот.       Он слегка подается вперед, будто в поклоне. Одно короткое слово, одно «спасибо», но в него вложено очень многое. За благодарностью за заботу и теплый плед скрывается благодарность за лекарство и спасение, за возможность сидеть на этой пристани, за звезды над головой и море под ногами.       И я тоже благодарен.       ― Спасибо, Тереза.       Спасибо за заботу и теплый плед, спасибо за Ньюта, спасибо за возможность сидеть на этой пристани с ним, спасибо за звезды над его головой и море под его ногами.       Тереза никогда не была глупой, она понимает, что мы подразумеваем под этими «спасибо».       ― Вы должны беречь друг друга,― произносит она и поправляет плед, старательно делая вид, что речь о том, что мы не должны сидеть на холоде.― О, у тебя такая же рубашка, как у Томаса,― обращается она к Ньюту, щеки которого начинают предательски розоветь от смущения.       Тереза напоследок бросает на меня хитрый взгляд и, помахав рукой, упархивает обратно к компании, откуда доносится зычный голос Минхо. Тереза все знает, знает, по какой причине мы тут заседаем вдвоем, знает, кем для меня является Ньют. Ну и пусть знает, я не стану делать из этого тайну.       ― Хорошая все-таки девчонка эта Тереза,― говорит Ньют, проводив ее глазами.       И я киваю: конечно, хорошая.       ― Ты все еще влюблен в нее?― серьезно спрашивает Ньют.       ― Нет,― отвечаю я.― И, похоже, никогда не был. Судя по обрывкам воспоминаний, еще до лабиринта мы с Терезой были близкими друзьями, этим и объясняется та нездоровая привязанность к ней, которую я принимал за чувства. Знаешь ли, как оказалось, я очень плохо умею отличать любовь от дружбы.       ― Понятно,― бормочет Ньют.       Он отворачивается и пристально высматривает что-то в воде справа от нас. Я вытягиваю шею, щурю глаза, но, хоть убей, кроме легких волн ничего не вижу.       ― Что там?       ― Ничего.       Ньют снова без особых эмоций смотрит на меня, но, готов поклясться, я заметил, как он не успел спрятать остатки широкой улыбки. Похоже, он и поворачивался-то, чтобы втихаря поулыбаться. Меня словно молнией шарахает. Неужели Ньют ревновал меня к Терезе? Или, что еще круче, Терезу ко мне? Тьфу, все только больше запуталось.       Я нервно постукиваю ладонью по своему колену, чувствуя, как неотвратимо близится момент истины. Внутри меня смешивается невообразимое волнение и радостное предвкушение. Еще бы, ведь скоро вся моя жизнь изменится. Тем временем, не подозревая, что творится у меня в голове, Ньют тянется к моему краю пледа и соединяет со своим, заворачивая нас в сплошной теплый кокон. Он умиротворенно вздыхает, расслабляется, еще сильнее приваливаясь к моему плечу, и продолжает прерванный появлением Терезы разговор.       ― А ты счастлив, Томми?― спрашивает Ньют.       И я уверенно отвечаю:       ― Да.       Несмотря на все потери, все кошмары, я безумно счастлив. Жизнь подарила мне Ньюта, провела его через пинки судьбы и позволила нам начать все сначала в Тихой гавани. Предоставила мне шанс разобраться в себе, понять, что такое любовь, и ощутить ее силу в моем сердце. Жизнь никогда не была справедливой, но надо мной она сжалилась, впустив Ньюта с того света в дверь мира живых. И я не имею никакого права пренебречь этим дарованным жизнью шансом. Не могу ее подвести.       Набираю воздуха в легкие и тихо говорю:       ― И стану еще счастливее, если ты всегда будешь рядом.       ― Я же обещал, что больше не буду пропадать без предупреждения, и, как видишь, слово держу,― Ньют издает какой-то нервный смешок.       ― Нет, я имею в виду, если ты будешь со мной. Если мы будем вместе. Ты и я.       Ньют с недоумением смотрит на меня, а я забываю, как дышать. Сейчас еще можно выкрутиться, но если я скажу ему три главных слова, пути назад уже не будет.       Я перевожу взгляд на небо, словно ожидая знака от вселенной.       ― Томми, смотри, звезда упала!― восклицает Ньют.       Я тоже это заметил: на мгновение небо перечеркнула коротенькая линия, ее мерцающий конец мигнул и погас. От зрелища падающей звезды я ожидал большего. Похоже, я один, потому что Ньют радуется, как ребенок.       ― Никогда подобного не видел!― восторгается он и поворачивает восхищенное лицо ко мне.       И я понимаю: молчать больше нельзя. Если я не решусь сейчас, то уже не решусь никогда, а я давал слово.       ― Ньют,― дрогнувшим голосом зову я.       Он слегка приподнимает брови, мол слушаю.       Сердце гулко бьется о грудную клетку.       ― Я люблю тебя, Ньют.       Спасибо, вселенная.       Душа мечется, как загнанный зверь, пока Ньют с легким недоверием разглядывает мое лицо. Его темные бездонные глаза сейчас выглядят совсем черными, я с трепетом заглядываю в них, словно пытаясь отыскать там спасение, но не нахожу ничего, кроме замешательства. Проходят считанные секунды, но мне кажется, что я уже годы всматриваюсь в безнадегу, все больше и больше теряя крупицы своего воодушевления. Я падаю в глубокий беспросветный колодец безразличия. Еще немного, и я вдребезги разобьюсь о дно.       Я болезненно зажмуриваю глаза, будто в ожидании удара. Ньют не станет меня бить, но наблюдать, как он поднимается и уходит, выше моих сил.       ― Томми...― слышу я совсем близко и чувствую тепло его дыхания.       Ньют не ушел. Он все еще зовет меня Томми. Я рано сдался.       Дыхание Ньюта обжигает мне лицо, я инстинктивно дергаю головой, и тогда его губы промахиваются и касаются уголка моих.       Сердце гремит набатом, заглушая все звуки, что существуют на этой планете. Мне действительно физически больно этих ударов. Но через мгновение боль сменяется чем-то жарким, до одури приятным. Меня накрывает мягкой одурманивающей волной, когда я осознаю, что только что произошло.       Беспокойный забег окончен, мы достигли финиша. Вместе.       Я быстро возвращаю голову в прежнее положение. Следующий поцелуй приходится куда надо, но все равно выходит смазанным, больше похожим на прикосновение. Ньют со смешком выдыхает и прячет покрасневшее лицо на моем плече. Он очень смущается, как в общем-то и я.       ― Я люблю тебя, Томми. Я так тебя люблю,― глухо произносит Ньют, и по его голосу ясно, что он улыбается.       Я тоже сижу с глупой улыбкой и дурацким румянцем, чувствуя себя полным кретином. Самым счастливым кретином в мире.       Это все очень романтично и мило, я обязательно должен сболтнуть какую-нибудь чушь, чтобы хорошенько над ней погоготать и разрядить тем самым обстановку, превратить ее из девчачьей в мужскую. Должен, но не хочу. Не хочу убивать момент, в котором мне нравится абсолютно все: начиная от напрочь отмерзших в холодной воде пальцев ног, заканчивая волосами Ньюта, щекочущими мою щеку.       Я обнимаю Ньюта и, как можно сильнее, прижимаю к себе. В моей рубашке он выглядит моим? Он теперь и есть мой. Я могу обнимать его, целовать, смотреть на него пока глаза не заболят, и ничто не сможет мне помешать. Он мой.       Ньют приподнимает голову, все еще не решаясь открыто смотреть мне в глаза. Он невесомо прикасается кончиками пальцев к моему лицу, очерчивая родинки. Тогда я накрываю его руку своей, чтобы придать уверенности. Он может смело меня касаться. Я ведь теперь тоже его.       ― Мне всегда нравились твои ямочки,― признается Ньют.― С них, наверное, все и началось.       Мне кажется, что теперь они поселились на моих щеках навсегда. Я настолько счастлив, что улыбка больше никогда не пропадет с моего лица. Ньют снова кладет мне голову на плечо, я прислоняюсь к ней своей головой и целую его в макушку.       Разве можно быть еще счастливее? «Можно»,― отвечаю я сам себе. Счастье не имеет границ, сколько ни черпай – оно не закончится. Море нашего счастья не обмелеет, пока мы вместе, а, значит, не обмелеет никогда. И мы заслужили это право на счастье.       Нам еще предстоит до конца свыкнуться с тем, что мы перешагнули границу под названием дружба. Все еще впереди. Когда-нибудь мы с умилением будем вспоминать этот неловкий момент, как мы смущались и прятали взгляд друг от друга. Но каким бы он ни был неловким, он все равно останется для нас особенным.       Спасибо тебе, Вселенная. Спасибо, Жизнь.       ― Звезда упала,― вдруг запоздало вспоминает Ньют.― Загадай желание, Томми.       ― Поздно,― притворно вздыхаю я.― Надо было сразу, упустили мы момент.       ― Я успел,― хитро улыбается Ньют.       ― И конечно же ты мне его не скажешь, а то не сбудется?       ― Оно уже сбылось, Томми,― смеется Ньют.― Наверное, это самое быстрое исполнение желания за всю историю человечества.       ― Тогда я хочу грузовик булок с кремом,― мечтательно говорю я.       ― Не вслух же, про себя надо загадывать,― укоризненно отмечает Ньют.       ― Мне ничего не надо, Ньют,― обнимаю я его.― У меня уже есть все, что только можно пожелать.       Ньют обнимает меня в ответ и решительно целует в шею.       ― Я люблю тебя, Томми,― он чуть отстраняется и смотрит мне прямо в глаза.       ― И я люблю тебя, Ньют. Очень-очень. Сильно-сильно.       До луны и обратно люблю. Звезды тому свидетели.