Право на счастье

      После обеда я только и делаю, что думаю о своем намерении. Моя бешеная энергия сменилась на отрешенность, машинально совершая действия, я погружаюсь все глубже и глубже в мысли. И это не может остаться незамеченным.       ― Нога болит?― хмурится Ньют.       И я едва не спрашиваю: «Какая нога?» Но через мгновение вспоминаю о своем ушибе. Я уже выбросил это глупое происшествие с падением из памяти, ведь физически чувствую себя превосходно, а вот в голове творится полнейшая неразбериха.       ― Все хорошо, Ньют,― успокаиваю я его и пытаюсь вернуть на лицо выражение беззаботности.       На время надо просто забыть о раздумьях и сконцентрироваться на работе. Ньют небось считает, что мои страдальческие гримасы вызваны нестерпимой болью в щиколотке. Ведь никому, даже ему, невдомек, что самом-то деле я мучаюсь от распирающих меня чувств. Мучаюсь – неверное слово. Это не мучение, это счастье, окрыляющее, согревающее изнутри, заставляющее сердце биться чаще. Но невозможность разделить это счастье с тем, кто является его виновником, разделить его с Ньютом, сводит меня с ума и не дает сосредоточиться.       Я навешиваю на лицо улыбку и стараюсь прогнать из головы рой мыслей. Потом, все потом. Все равно я не смогу поговорить с Ньютом в этой суете, когда нас окружает столько лишних ушей. Подожду лучшего момента, а пока перестану изводить себя размышлениями.       ― Все в полном порядке, правда,― повторяю я.       Но Ньют недоверчиво продолжает коситься в мою сторону, одаривая встревоженным взглядом, словно опасаясь, что я вот-вот свалюсь без сознания. И, будто назло, не проходит и получаса, как я спотыкаюсь на ровном месте, но вовремя успеваю схватиться за стену, чтобы не рухнуть.       Теперь уже и Тереза не выдерживает:       ― Тебе точно нужно отдохнуть, Том,― не терпящим возражений тоном произносит она.― Обопрись на меня, я помогу тебе добраться до скамейки.       ― Лучше на меня,― встревает Ньют и весомо аргументирует,― ты не дотащишь, Тереза.       ― Да все со мной нормально,― отбиваюсь я.       Еще немного заботы, и я действительно начну чувствовать себя без пяти минут умирающим.       ― Томми...― снова заводит Ньют.       Но неожиданно на выручку приходит Галли, он раздраженно цокает языком и сурово гаркает:       ― Отвяжитесь от парня! Ваш Томми уже здоровенный...― Галли жует губу, подбирая выражение.― В общем, ваш Томми уже не маленький мальчик, сам разберется.       Удивительно, но его слова достигают нужного эффекта: слегка смутившись, Ньют и Тереза больше ко мне не пристают, я перестаю ловить ворон, и без всяких проблем мы трудимся дальше до самого вечера.       Вечером состав нашей небольшой компании солидно пополняется. Минхо, пребывающий в прекрасном расположении духа, притащил к нам, кажется, абсолютно всех парней, с которыми работает. Они бурно приветствуют нас, и, пожимая им руки, я не вижу ни одного знакомого лица. Конечно, мы наверняка сталкивались с кем-то из них, к примеру, за завтраком, но я точно ни с кем не перебрасывался раньше хоть словом. Откуда ни возьмись, появляются девчонки, их стало еще больше, чем раньше.       И теперь вся эта толпа создает невыносимый галдеж. М-да уж, в таком гвалте я точно не смогу поговорить с Ньютом. Если я и решусь ему признаться под аккомпанемент баек Галли, Ньют все равно ничего не расслышит за заливистым гоготом и визгом слушателей.       Я наклоняюсь к Ньюту и шепотом зову его пройтись по берегу в тишине. Ньют с готовностью принимает приглашение. Похоже, он тоже устал от гама и не прочь побыть немного в покое. Пока на нас никто не обращает внимания, мы поднимаемся, чтобы незаметно исчезнуть. Но тут Миранда (а этот голос я узнаю из тысячи) окликает Ньюта и, хлопая рукой по свободному рядом месту, очевидно, предлагает сесть с ней.       ― Нет,― уверено возражает Ньют.― Мы с Томми хотим прогуляться вдвоем.       Его «Томми» каждый раз звучит для меня, словно самая приятная мелодия, но сейчас я аж щурюсь от удовольствия. Слова «мы с Томми», «вдвоем» взрываются в голове и эхом расходятся по каждой клеточке мозга, заставляя меня блаженно улыбаться.       Миранда обижено хлопает ресницами, на что Ньют пожимает плечами, мол «прости», разворачивается и направляется в сторону моря. Меня так и подмывает по-детски показать ей язык, но я ограничиваюсь торжествующим взглядом и спешу за Ньютом, на ходу развязывая шнурки на обуви. В конце концов, если разобраться, мне эта Миранда ничего не сделала. Мы просто негласно боролись с ней каждый за свое счастье, и никто не виноват, что оно у нас заключается в одном и том же.       Для меня счастье − наступать на теплый влажный песок, счастье − ощущать волны, накатывающие на босые ступни, счастье − идти бок о бок с Ньютом. Он для меня счастье, вечное и бесконечное. Я солгал себе дважды: Ньют не просто мне нравится. Я люблю его с головы до ног. Люблю эти вихрастые светлые волосы, его глубокие карие глаза, эту солнечную улыбку, его тонкую шею, выпирающие ключицы, худые, но сильные руки, даже его больную лодыжку. Всего люблю, целиком и полностью.       Ньют молчаливо бредет рядом, оставляя легкие следы на песке. В одной руке он несет свою обувь, а вторая, чуть покачиваясь, свисает вдоль тела. Мне очень хочется взять его руку в свою, легонько стиснуть ладонь и почувствовать, как его пальцы сжимают мою в ответ. Но я удерживаю себя от этого поступка, прежде всего я должен открыться Ньюту, заручиться его одобрением на все дальнейшие действия или же раз и навсегда уяснить, что всему этому не бывать.       Если у меня и возникала трусливая мысль избежать разговоров, оставить все как есть и просто восхищаться Ньютом втихаря, то теперь я точно знаю, что так не смогу. Любовь не бывает тихой, правда все равно рано или поздно выплывет на поверхность, и неизвестно, сколько дней, недель или месяцев я еще могу промаяться, гадая, как отнесется к моим чувствам Ньют. По телу пробегает холодок. Смириться с отказом будет трудно. Но почему-то мне кажется, что Ньют не оттолкнет меня, не разорвет узы, прочно связавшие нас после всего, что мы пережили. Он не бросит меня, даже если не ответит взаимностью. Ньют не посмеется, при любом раскладе он останется мне другом. Признавшись ему, я ничем не рискую, я имею шанс выиграть самый лучший приз во вселенной.       Ньют поднимает руку, почесывает щеку, и возвращает ее в прежнее положение. Тогда свою руку я сую в карман, чтобы не сорваться и не натворить чего лишнего. Мне мало просто идти рядом, я хочу коснуться Ньюта, хочу трогать и трогать его, обнимать, чувствовать его тепло и чистоту, как можно ближе к себе. Но пока я даже не могу себе позволить лишний раз на него посмотреть.       ― Какой-то ты сегодня сам не свой, тихий очень,― замечает Ньют.       Я живо парирую:       ― Ты тоже.       ― Я задумался просто,― осторожно отвечает Ньют.       ― И о чем же?       Ньют на секунду теряется.       ― Здесь многое похоже на Глэйд,― произносит он.― Но в то же время все совсем по-другому. Даже закат здесь иной.       Ньют переводит взгляд на горизонт. Я уверен, что он размышлял далеко не о закате, сейчас он просто не желает обсуждать это и меняет тему. Мне ни капли не обидно, я и сам скрываю от Ньюта кое-какую информацию и все никак не найду момент ею поделиться.       Ньют кусает губу, стараясь сдержать смешок, но он все равно прорывается наружу.       ― Вспомнил твой быстрый, но недолгий забег в Глэйде,― поясняет Ньют.― Когда ты испуганным новичком прибыл к нам и сразу попытался удрать.       Я тоже смеюсь:       ― Это выглядело глупо, но вы нагнали на меня порядочного страху. И ты, между прочим, уже второй раз припоминаешь мне этот эпизод,― пеняю я Ньюту.       Но он все равно продолжает хихикать. Я не сержусь на него за это, до Тихой гавани Глэйд был последним местом, где с нами происходило что-то забавное, где худо-бедно мы могли иногда расслабиться. Потом стало уже не до веселья.       ― Помнишь, как мы сидели у бревна, и ты любезно угостил меня пойлом Галли? Тогда я на мгновение подумал, что ты задумал меня убить,― снова смеюсь я.       ― Не всем оно кажется мерзким,― легонько толкает меня в плечо Ньют.― Тебе могло и понравиться.       ― А помнишь, в тот же вечер ты пугал меня рассказами о лабиринте?― спрашиваю я.       ― Еще бы!― восклицает Ньют.― И так же отлично помню, что у меня ни черта не вышло, ты все равно при первой возможности ломанулся туда очертя голову.       ― Ты сам потом разрешил мне, назначив бегуном.       ― А куда было деваться? Ты ведь так просто не сдался бы, верно, Томми?       И я киваю: не сдался.       ― Ты стал примером для многих,― вдумчиво произносит Ньют.― Твои решения казались полной дикостью, но они были правильными. Ты ничего толком не знал о месте, куда попал, но упорно лез в самое пекло. Наплевав на написанные нами правила, спас Алби и Минхо. Твоим призванием были явно не плантации, поэтому пришлось отпустить тебя в лабиринт. И это сработало. Знай, Томми, еще тогда, я для себя решил, что пойду за тобой куда угодно, и ни разу об этом не пожалел.       ― Спасибо, Ньют,― говорю я, глядя ему в глаза.       Прямо как в Глэйде, после его же слов: «Пусть это будет официально, с завтрашнего дня ты − бегун». Тогда Ньют ничего мне не ответил, смерил хмурым тревожным взором и отвернулся.       В то время Ньют являлся для меня, как и для всех глэйдеров, правой рукой Алби. Он работал наравне с остальными, радовался, огорчался, переживал вместе с нами, но все равно казался мне птицей из другой стаи. Ньют был одним из кураторов, а я – всего лишь салагой. Он имел право указывать мне, что и как делать, мог решать, какому наказанию подвергнуть за нарушение правил. Я не боялся Ньюта, я его уважал, он просто по-человечески нравился мне, но я не собирался с ним сближаться.       Разве мог я тогда подумать, что все так изменится? Мог предположить, что буду прогуливаться плечом к плечу по пляжу с одним из смотрителей Глэйда, разговаривать с ним о всяких пустяках и смеяться? Разве мог я тогда даже допустить мысль, что он станет самым дорогим для меня человеком, что я буду искать малейший повод остановить на нем взгляд, что я, как одержимый, влюблюсь в него?       Жизнь неоднократно подставляла нам подножки, причиняла много боли, заставляла терять. Но именно в этой жизни живет Ньют, и я без колебаний отказался бы от тысячи спокойных жизней ради этой.       Я приоткрываю рот, чтобы, наконец, выплеснуть все то, что копилось во мне последнее время, но замираю, так и не издав ни звука. Это не то место, а на языке вертятся не те фразы.       ― Давай-ка поворачивать обратно,― предлагает тем временем Ньют.― Уже совсем стемнело.       Мы и сами не заметили, как по берегу забрели в необжитую часть острова. Здесь мрачно и неуютно, здесь не слышны голоса, здесь давит тишина и сгущается ночная мгла.       Я не боюсь темноты, со мной самый яркий источник света во всем мире, идет рядом и хитро посматривает на меня.       ― А помнишь...― снова заводит он.       Мы возвращаемся домой, то и дело смеясь над очередным «А помнишь?..». Раньше нам некогда было предаваться воспоминаниям, теперь же мы едва не перебиваем друг друга.       Компания, от которой мы сбежали в тишину, еще не разошлась, наоборот, народу только прибавилось.       ― Хочешь к ним?― спрашиваю я Ньюта, кивком указывая на ребят.       Он отрицательно мотает головой. И я не хочу. Мы проходим мимо небольшой деревянной пристани, и стопы сами несут меня к ней. Ньют, не задавая вопросов, следует за мной. Я подхожу к самому краю и усаживаюсь на доски, свесив ноги в прохладную воду. Ньют устаивается справа и аккуратно касается ногой водной поверхности.       Впереди расстилается, изредка нарушаемая легкими волнами, бескрайняя безмятежная гладь моря, плавно перетекающая в усеянное звездами небо. Зрелище завораживает, затягивает, заставляет тонуть в этом звездном вакууме. Это целая вселенная, существующая рядом, а мы лишь маленькие частички этого мира.       Вот оно, то самое место, которое я искал. Оно дарит спокойствие, здесь тепло, несмотря на поздний вечер. Я знаю: с пристани я уйду другим человеком. Я выскажу все, что у меня на душе, расставлю все точки, найду подходящие слова. Сегодня мое сердце или разобьется, или же начнет звучать в унисон с сердцем Ньюта. Я откроюсь ему, и будь что будет.       Даю себе слово.