Паршивец

Я общался с домовиками — так называли себя Ринки и Вилли. Так их называл и Бус. Общался и продолжал ходить в церковь и слушать проповеди отца Александра. Особенно о том, что колдовство — ужасное преступление, и об одержимости демонами. Он вообще частенько говорил об этом. И всегда становился необыкновенно красивым при этих словах. Ужасно красивым: его голубые глаза начинали сиять, прямо как стекла в церковном витраже, когда в них заглядывало солнце, а лицо делалось точь-в-точь как у мраморного ангела, который стоял у ворот кладбища, начинавшегося недалеко от церкви. Но я всегда почему-то боялся такой страшной красоты, хотя отец Александр — самый красивый отец в нашем городе. Правда, я никогда не видел его детей. Ну раз «отец», то должны быть, верно? Не видел, но точно знал, что их было много, и они сидели среди остальных людей на лавочках в церкви. Ведь он все время говорил, простирая к прихожанам руки: «Дети мои!». Даже мог сказать тете Петунье «дочь моя» или Дадли «сын мой». Я сперва удивлялся — как так? Дадли точно не его сын, а тетя слишком взрослая, чтобы быть его дочерью, но потом понял — все просто: это его крестные дети, раз он всех крестит. Интересно было бы посмотреть на его родных детей. Где же они? Вскоре я разобрался, что все дети, сидевшие в церкви, точно были чьи-то, но не его: это дочки мистера Самвейн, это сыновья Маккенли, это девочки Бернс… Даже у викария Берча недавно родился маленький малыш, совсем небольшой, даже куда меньше, чем кукла в кружевном чепце у тетушки на пианино. Он тоже был в чепце, но даже сидеть не умел, вообще еще ничего не умел — только лежать в коляске и иногда тихонько плакать. Если даже у «викария» есть сын, то у «отца» тем более должны быть. Сыновья и дочки. Много. Просто, наверное, они не живут с ним. Хотя это странно. Но мало ли. Наверное, и викарий станет святым «отцом», когда у него родятся еще дети. Это вот правильно. А то что это за святой отец всего с одним ребенком? Надо много! Как у мистера и миссис Маккенли — пять. И у них есть и велосипеды, и роликовые коньки, и настоящий футбольный мяч. И они даже разрешили мне его пнуть, когда он вдруг покатился мне прямо под ноги. Да! Так и закричали: «Давай, пни его, как следует, чего смотришь!». Я как поднял ногу, как ударил! И мяч так сильно полетел и попал прямо в руки старшему из детей Маккенли — Джону. Он мне сказал: «А ты крут, старик!». Я аж весь засчастливился. У Дадли глаза стали круглые-круглые, он исподтишка больно-пребольно ущипнул меня и начал канючить «хочу мяч, хочу мяч». Тетя нахмурилась, схватила меня за руку и потащила домой. Ей почему-то не нравится футбол. Но вся моя теория о детях развалилась, когда я осмелился спросить у тети, а где же миссис Александр — жена преподобного отца? И почему его дети не живут с таким замечательным папой. Тетя остолбенела, а потом принялась бурчать, чтобы я не умничал и не лез туда, в чем совершенно не разбираюсь. Я понял из ее бурчания, что ни миссис, ни детей у отца Александра нет. Потому что он «всецело посвятил себя Господу». Мда. Я дурак, выходит. Напридумывал ерунды всякой. И вот что я заметил еще: чем красивее становился отец Александр, когда говорил о наказании за колдовство, тем мрачнее выглядел мистер Берч. Его губы сжимались, нос краснел, пальцы начинали барабанить по Библии, и он нервно поглядывал на всегда начинавших плакать на этом месте девчонок Бернс. Я бы и сам заплакал, потому что отец Александр всегда так страшно рассказывает, но мне нельзя. Я сильный. Иногда викарий Берч вел службу вместо отца Александра, когда тот куда-то девался. И что я заметил! Викарий никогда не говорил о демонах. Только о том, как нас любит Господь, о том, что мы должны быть благодарны за то, что умеем сравнивать. Ведь по сравнению с несчастными людьми в Африке, у которых нет не только домов, машин, одежды, но даже воды, чтобы попить и умыться, и еды, чтобы накормить умирающих от голода детей, мы все — очень счастливые, обла-го-де-тель-ствованные любовью Господа. Уф, какое длинное слово. Еле выговорил. И я чувствовал, что и, правда, очень счастлив. А с тех пор, как у меня появились Бус, Ринки и Вилли, стал намного счастливее. И вот чем дольше я все это слушал, тем сильнее думал. А чем сильнее думал, тем вообще под конец запутался. Если Господь прислал мне домовиков, которые подарили мне настоящую чудесную комнатку, намного лучше, чем у Дадли, которые кормят меня, защищают от ремня дяди и полотенца тети, приносят чудесные книжки… Если Господь так любит меня, что прислал Буса, которому можно рассказать все-все, и который меня понимает даже лучше, чем я сам себя, то… То почему волшебство — это плохо? Если Господь мне прислал волшебников, то… Этих «то» накопилось так много, что однажды я ясно понял, что Господь и есть самый великий волшебник. Он столько всего насоздавал: и «хлеб насущный», и «полнощное светило», и «земную твердь». Ринки вот может создать только воду в стакане, куда уж ему до Господа! Но злые глупые люди, которые чего-то не поняли, то есть вообще ничего не поняли, и поэтому убили Его сына, они специально всех запутали и решили убивать волшебников, чтобы те не помогали людям жить лучше. И вот эта страшная путаница и тянется аж с древних веков! Получается что? Что я один знаю настоящую правду! Нужно просто объяснить отцу Александру, что он поверил не тем людям. Что они и есть лжецы и будут гореть… то есть, конечно, уже давно горят в аду. И все сразу станет прекрасно, и он не будет больше плохо думать о колдунах и ведьмах. Ведь отец Александр не думает обо мне плохо, а я, кажется, уже чуть-чуть настоящий волшебник, раз умею делать Алахомору и даже три раза получилось приманить из кухни кусочки бекона. Это Ринки сказал, что нужно сильно захотеть, представить, как кусочек летит прямо мне в руки, и сказать «Акцио бекон!». Я тогда почуял вкусный запах из кухни и проговорился, что очень люблю бекон, но тетя мне почти никогда его не даёт. Только если кусочек случайно упал на пол. Поэтому я сильно захотел, и бекон и правда приманился, то есть, приакцился. Вилли разозлилась на Ринки, била его полотенцем и кричала, что расскажет хозяину, что Ринки учит меня неразрешенным заклинаниям, да еще вместо полезной овсянки советует есть очень вредный для детского желудка бекон! А Ринки смеялся, уворачивался и говорил, что чхать он хотел на хозяина Вилли, потому что у него теперь есть другой — самый лучший хозяин, а овсянкой меня и в Хогвартсе замучают. Так я впервые узнал, что есть какой-то Хогвартс, где детей мучают овсянкой. Я спросил домовиков, не прислал ли их случайно сам Господь. Потому что как попал ко мне Бус, я уже знал. То есть его, конечно, тоже прислал Господь, вне всякого сомнения, но не сам лично. Но, может, Ринки и Вилли видели Его, Господа? Какой он? Старый? Молодой? Вечно молодой? Похож на отца Александра? Или нет? А на кого тогда? И тут я опять запутался, потому что-то ли домовики не разобрались, кто такой Господь вообще, то ли господей было два. И тот, и другой назывались «хозяин». Это-то как раз понятно. Раз они все создали на Земле и вокруг, то они и есть хозяева всего. Оба строгие, оба справедливые, оба самые лучшие, но у Ринки лучшее, потому что разрешал приакцивать бекон. А у Вилли чистоплотнее, потому что от Вилли всегда приятно пахло церковью, и на ее белоснежной наволочке-платьице никогда не было пятен. Пожалуй, Господь Ринки мне нравился больше. Когда я сказал это, то тут же раскаялся. Потому что Ринки и Вилли опять подрались. То есть Вилли опять кинулась бить ржущего Ринки полотенцем. Ну что ты будешь делать, как дети, честное слово! Когда Вилли и Ринки не могли заглянуть ко мне поболтать и рассказать о том, что в Хогвартсе на самом деле очень здорово, по загону у лесничего Хагрида бегает настоящий единорожек, а к овсянке частенько дают еще и бекон, и булочки, и даже молоко и масло, то я очень скучал. Доставал из специального шкафчика интересные посудинки с никогда не портящейся едой, громко и четко, как учила Вилли, говорил разрешенное заклинание: «Фините инкантатем», и крышечки на красивых кастрюльках открывались. Я накрывал на столик, приглашал Буса, который все равно не ел человеческую еду, но мог иногда попробовать кусочек волшебного лакомства — «витаминное зелье» — в виде конфетных улиток. И начинал рассказывать ему о том, что услышал в церкви, и о том, что я обо всем этом думаю. И вот однажды… Однажды Бус посмотрел на меня и очень серьезно сказал, что если по мнению отца Александра все волшебные существа — тролли, оборотни, Водяной конь, Гитраш, фейри — порождение дьявола, то получается, что он, Бус, не сможет войти в Храм Господень — в церковь. Не пустит его Господь и все дела. И предложил провести эксперимент, чтобы раз и навсегда решить вопрос обо всем волшебном. Если Бус — без всякого сомнения — самое настоящее волшебное существо, а не то что я, пока еще не очень настоящий колдун, сможет попасть в Храм, то получается, что Господь не считает волшебство кознями Дьявола, а волшебников — дьявольскими отродьями. Именно! Этот эксперимент мог бы навсегда развеять мои сомнения. Но тут я как представил, что с небес может спуститься могучий архангел Михаил с мечом огненным и покарает моего маленького доброго друга, то замотал головой и сказал, что ни за что не соглашусь на такой ужас. Вместо этого я придумал вот что: во время мессы я должен сильно-сильно захотеть приакцить какой-нибудь не очень тяжелый предмет. Ну хотя бы цветок из вазы на полу. По идее, волшебство в Храме не должно сработать, если оно — дьявольские козни. Так? Если домовики умеют ставить защиту на кастрюльки с едой, чтобы в нее не проникали микробы, то и Господь не менее искусен в защите своего жилища. А то мало ли что могут натворить слуги Дьявола, если им разрешать шляться, где не положено. И вот если Акцио сработает, тогда можно уже будет принести в Церковь Буса. На том и порешили. Ох, как я волновался! А вдруг я еще совсем слабенький волшебник, и у меня просто не хватит волшебных сил, чтобы вытащить цветок из букета? Они там плотно запихнуты в вазы. Джон Маккенли нечаянно сшиб одну, так ни один цветочек не выпал, только вода вылилась. Как тогда понять: это Господь не допустил козней или просто я — неумеха? Я не спал всю ночь перед воскресеньем. Только и делал, что приманивал все, что только мог: носки, полотенце, штаны, рубашку. Когда дошло до того, что смог приманить и книги с полки, и коробки с порошком, и даже достаточно тяжелую волшебную кастрюльку с вкуснейшим супом, то наконец угомонился, наелся супа и заснул крепким сном. Тетя заметила, что со мной что-то не в порядке: я никак не мог попасть в штанину брючек, а потом застегнуть мелкие пуговички на рубашке, и пощупала мне лоб. Потом пригрозила оставить дома, и я, хоть и с большим трудом, но сумел взять себя в руки. И мы пошли в Церковь. Путь казался бесконечным, а из проповеди я почти ничего не услышал, так сильно стучало в уши сердце. Уже скоро все закончится, а я никак не мог настроиться: тряслись губы, дрожали руки, ваза с цветами находилась слишком далеко — мало ли кто мог увидеть, как по воздуху летит цветок. Да еще перед глазами все время стояла Азбука, которую подарил Ринки, — большая яркая книга. Её у меня вчера никак не получалось приманить, и она, словно в отместку, стукнула меня по подбородку, когда наконец я смог ее приакцить. Наверное, поэтому у меня ничего не получилось с маленькой белой розочкой. Она чуть шевельнулась, да, но для доказательства этого было явно мало. Все поднялись и начали перелистывать книги, чтобы найти и исполнить нужный псалом, я в отчаянии взглянул на отца Александра, по привычке вышедшего из-за кафедры и державшего в руках зеленый, как Азбука, сборник гимнов. И вдруг сборник и Азбука словно слились в одно целое, будто кто-то прошептал внутри меня: «Акцио сборник!». Книга вырвалась из рук преподобного отца и полетела в мою сторону! Она правда летела! Ко мне! Но тетя Петунья обычно сидела вместе с нами в пятом ряду, ближе к боковому проходу, чтобы можно было в любой момент вывести из зала Дадли, если тот закапризничает. И поэтому книга не долетела — вышибла из рук миссис Самвейн футляр для очков и упала ей под ноги. Я чуть не спрятался за спинку лавки, но сдержался, когда понял, что, кроме отца Александра и миссис Самвейн, никто ничего не заметил. Взгляд преподобного стал острым, как зубы тетушкиного бульдога, и я с ужасом увидел, что ничего красивого нет в лице священника, а в его казавшимися мне когда-то прекрасными глазах нет ни тени испуга или непонимания. Только сосредоточенное внимание, словно он знал, что произошло. Он спокойно подошел к растерянной миссис Самвейн, что-то сказал ей и забрал свою книгу. И в этот миг я понял, что кое-что понял, только еще сам не знал, что именно. Что-то ледяное, куда более холодное, чем взгляд святого отца, рыскавший по залу, пронзило мне грудь. Я, словно подводя итоги, резко вытянул руку в сторону вазы и прошептал: «Акцио роза». И абсолютно не удивился, когда цветок послушно влетел мне в руку. Правда, я явно перестарался — огромная напольная ваза покачнулась, ее немного проволочило по полу, она рухнула и с жутким треском раскололась, заливая водой ноги стоявших рядом. Раздались крики и возмущенные возгласы — все вокруг решили, что вазу разбил Дадли, находившийся ближе всех к ней. Всем был известен его буйный — «живой», как говорили подружки тети Петуньи — характер. Дадли стал вопить, что это не он, чем еще сильнее убедил прихожан в обратном. Тетя Петунья побледнела, увидев столько обращенных к ней недовольных лиц. Наверное, решила, что попала в ад, она ведь всегда именно этого и боялась — всеобщего осуждения. Она схватила сына в охапку, забыв про меня, и ринулась вон из Церкви. А я не стал ничего говорить, мне было не до этого. Наши взгляды — мой и отца Александра встретились. То есть сначала он увидел розу у меня в руках, а потом пристально посмотрел мне глаза и чуть кивнул, словно получив ответ на давно мучивший его вопрос. А я еще яснее ощутил, что подошел к какому-то рубежу, за которым не будет пути назад. Эксперимент был завершен. Доказательства получены. Я в единое мгновение стал взрослым. И пока все вокруг под предводительством викария выясняли, не пострадал ли кто от осколков, охали, ахали, судачили и приводили зал в порядок, я, сжимая розу, словно оружие, поднялся и пошел по центральному проходу к преподобному отцу. Он ждал меня и не отводил взгляд, тоже вооружившись. Распятием. Медленно, словно сквозь бушующее море, я добрался до кафедры и поднял розу еще выше, а он поднял крест из Священной Оливы, словно боялся меня. — Вы лжец. Вы будете гореть в аду! — выкрикнул я. А он вдруг сказал то, что я и так знал. Это прозвучало так странно, что я решил, что кто-то из нас сошел с ума: — Ты — Гарри Поттер.