Часть 18.
21 марта 2018 г., 14:33
Распирающее меня изнутри ощущение исчезло. Я слегка повернулся к вроде бы спящему любовнику, сжавшему меня в ласковых медвежьих объятьях. В заключении Макеев, наверное, тягал железо. И теперь этот тридцатилетний бритоголовый молодой мужик стал ещё более обалденным!
Я поморщился и потрогал поясницу. Все тело ныло, а кожу стягивало от потёков засохшего семени. Чёрт, как же мы укатали друг друга, если даже не хватило сил доползти до ванной комнаты за влажным полотенцем! Тонкая бронзовая кожа Свята на всеобщее обозрение предъявила следы вчерашних царапин по всему телу. Я увидел запёкшуюся кровь на губах и под разбитым носом, ссадину на скуле в ореоле безобразного синяка… Всё это немедленно вызвало лёгкий приступ вины. И при всех этих видимых повреждениях он оставался сексуален, как сам секс.
Я осторожно сел. Пустая голова гудела, до ужаса хотелось пожрать и попить. На полу у входной двери я увидел поднос со всем желаемым… Надо встать и доплестись до… По ногам потекло. Я прикусил губу и снова сел на постель. Несколько часов назад… я вёл себя, как… Лу?! Сбылась мечта сволочей-исследователей, меня довели до ручки и оплодотворили! Надеюсь, камер тут не понатыкано? Не хотелось бы, чтобы ночной приват-разврат всплыл потом где-нибудь в соцсетях, а то у меня дети…
— Да лежи ты, старик! — сзади подкинулось большое тёплое тело в ответ на мои неловкие попытки раскачаться. — Я сейчас всё тебе принесу!
— Мне надо в туалет… и в душ… — я не в силах обернуться и увидеть эти глаза.
Поцелуй падает на спину, потом на поясницу.
— Помочь?
— Нет! Сам как-нибудь! — выходит резковато. От прикосновений Свята опять начинается жжение и зуд внутри нижней части замордованного тела. Да, ведь ночью у нас с Макеевым был не просто секс.
— Я могу задать тебе один вопрос? Мне… ведь уже было необязательно рожать… Какого чёрта… ты выпустил узел? — как-то бесцветно и обречённо произнёс я. — Зачем… по ниточке обрывал моё самоуважение?!
— Видел бы ты себя, Лер! Как мне было сдержаться, старик, когда я тебя… — Свят обнял меня сзади, мои руки обвисли вдоль тела поникшими ветками. — Я не хотел… тебя ломать, я жить без тебя не могу… Лер.
— От… пусти, я в душ.
Он упрямо идёт за мной, сам моет, выглаживая большими ладонями, всё глубже насыщая свою тоску. Макеев касается моего тела осторожно и трепетно, словно кончики его пальцев попеременно прошивает сильным разрядом тока. Но альфа не прекращает касаться даже через боль. Он боится только одного: что я не прощу до конца, не подпущу ближе и больше не доверюсь. Свят вытирает меня махровым полотенцем, не преминув коснуться губами любого доступного кусочка кожи. И каждый раз я вздрагиваю и ловлю импульс наслаждения.
Я — течная омега, а он — мой альфа, и мне ничего не остаётся, как безвольно принимать от него заботу и ласки. Только мне уже пора и о себе подумать.
— Старик… Ну не надо так! — тоскливо шепчет Свят у моего уха.
— Как? — пусть простит, что я не прыгаю от радости; бока побаливают, сердце пробито, а из него уже давно по каплям утекает вера и надежда.
— Как будто тебе… всё равно, Лерк… — Свят хмурит брови, и губы его сжимаются в плотную полоску.
— А ты все мои слова пропустил мимо ушей? Мои пацаны из-за тебя увидели своего сильного, наглого отца похотливой, безумной сучкой… — их настороженные и тоскливые взгляды мне не забыть никогда. А ещё на меня смотрел Фаби… и это было в разы хуже, ведь я — неоспоримый альфа для него. Захочет ли теперь мой прекрасный бета…
— Неправда! Ты был бесподобен! — взрывается Макеев, отдёргивая от меня сильные руки, иначе бы оставил на плечах пару синяков.
— За… молчи!
У Свята блестят глаза — первый признак подбирающейся ярости.
— Мы же вроде любим друг друга?! Сам же Майлзу говорил! — ревёт альфа, сжимая кулаки. — Прости, да, я такой! И иначе не могу! Если беру, то наверняка! Если люблю, то лучшего! И я больше… никогда тебя не оставлю!
— Никогда… А у тебя высокое самомнение. А долг? А задание? — я сажусь на край постели, жадно потягиваюсь до хруста, ловя на себе вожделенный взгляд альфа-самца, в котором моментально вспыхивает жгучее желание.
— Лер, старик, не делай так! — хрипит Макеев.
— Как «не делать»? Что мне теперь терять?
Я прекрасно осознаю, на каком коротком поводке сейчас этот вольный, беспутный мужик. Протяни я руку или ногу — безропотно вылижет; ударю или наору — вытерпит и снова оближет, измазав кровью, проступившей на губах. Но такая любовь не по мне! Она лишь выпьет и опустошит! Его озлобит в конечном итоге, а из меня сделает мерзостного, равнодушного потребленца чужих сильных чувств. Всё это время Свят старался ради меня и моей семьи. И не просто так негодовал и бесился маленький князёк; видимо, русскому бесу многое удалось, и я ускользнул из цепких жадных ручонок Лу. Хотя после наших с Луиджи совместно-половых безумств и невольных нежностей, я почему-то уже не мог ненавидеть этого сладкого, маленького властителя.
— Не таким я видел наше воссоединение! Я ожидал, что мне от тебя достанется, и всё был готов перетерпеть! Но ты бьёшь нечестно, по самому больному! — Макеев осёкся, я и сам осознавал, насколько жесток, насколько пусты мои глаза. — Наказывать себя… легче, да, Лер? Чем простить и быть счастливым? — глухо шепчет Свят. — Я больше всего боялся, что ты не сможешь по-другому… Я каждую ночь тебя… брал… и молил о прощении.
— А я… каждую ночь… тебя забывал… — мне трудно свыкнуться с новым телом и его ощущениями, но если этот невозможный альфа и дальше не прекратит будоражить меня своим хрипловатым голосом, то я сломаюсь и вернусь к нему в постель. — Сейчас мне не плохо, Макеев, схожу в забой…
— Тебе туда нельзя! — Свят подрывается несокрушимой стеной на моём пути, пытаясь обнять.
— Не решай за меня! — огрызнулся я, ударяя по настойчивой руке, и начал одеваться.
Макееву тоже будет полезно посидеть одному и зализать раны. А мне жизненно необходимо всё снова разложить по сорванным и разбросанным полочкам в верхней голове, а то как-то в последнее время я всё больше другой головой думал… Свят пытался меня успокоить, что всё закончилось, но в синих глазах его было много тревоги, и он продолжал контролировать мою жизнь, ещё сильнее впустив в неё невидимые корни. Я понял одно: эксперимент шёл своим ходом, только сменившиеся наблюдатели сломали стены моей маленькой клетки и разбили вокруг просторный вольер, чтобы было, где разгуляться. А Свята опять заставили лгать, повторяя, что всё хорошо.
***
Я вышел в жаркий, солнечный день и зажмурился от обилия яркого света. На скамейке в саду, под раскидистыми каштанами сидел Роше. Док выглядел рассеянным и очень усталым. Мои депрессивные состояния продолжали угнетать всех обитателей поселения. Док воззрился на меня с запоздалым удивлением и тут же подскочил, по привычке беря за запястье: — Лер, ты куда? Тебе нельзя уходить от Свята… от своего альфы в первую течку! — Слышали уже! Мне стало легче, видать, бракованный из меня омега вышел. Недоальфа-недоомега, так, кажется? — я потёр лоб. — Я там памперс какой-то с крылышками нашёл в пакете омежьей скорой помощи и… применил… — Это называется гигиеническая прокладка. Но в твоём случае для передвижений нужна анальная пробка. В первую течку выделения очень обиль… Я поморщился: — Док, заткнись! Меня уже мутит от твоей прикладной омеологии. Я альфе запретил за мной ходить. Вернусь через пару часов, послушаю камни и… вернусь… — Через пять дней будем отправлять наши пары и трио. Мирро уедет с Рыжиком. Полански за ним присмотрит до моего возвращения, — почему-то отрапортовал мне Роше. Взялся за ум, слава Богу! — Отправьте их сейчас, если всё и так решено! — резко попросил я. Я боюсь, что скоро начну всем дорогим сердцу людям вокруг себя приносить несчастья. — А попрощаться… разве не хочешь? — на грустный голос Пая я оборачиваюсь: на меня, кусая губы, смотрят мои пацаны. У Пайки красные глаза, Пэтч осунулся, у Рыжика на скулах гуляют желваки, а Мирро просто подходит и обнимает за шею. — Татенька, так нельзя! Мы же тебя любим! Без благословения нельзя! — всхлип… Я не могу поднять глаза, меня обступают, и я понимаю, что сейчас я в большей степени омега, чем они. Меня начинают обнимать и целовать, словно все эти взрослые парни вдруг разом стали потерявшимися детьми. Их ласки мокрые от беззвучных слёз. И мне опять нужно быстренько становиться сильным и крутым. Когда я успел настолько их полюбить? Когда я стал настолько их отцом?! — Э-э-это что ещё за мокротень?! — с возмущением начинаю я, но голос срывается и глохнет. — Мне с вами поменьше надо сейчас… сами понимаете… С вами я — альфа, и это может привести к реверсии. Они… всё-таки ждут от меня ребёнка. — Но… его же не заберут? — осторожно спросили зайцы. — Мы хотим братца! — Не заберут! — прорычал я вполголоса, пропиливая взглядом дыру в Роше. — Они просто нашли… очередной хороший способ меня связать по рукам и ногам. Ребёнок от Макеева. Да, теперь я… просто марионетка в их руках. — Но Свят сказал… — Пэтч оглядывается на братьев. — Свят… ещё сам не понял, что его опять использовали. Только теперь в рамках закона, защищающего мои права. Так, Анри? Не забыл, что я далеко не дурак? Док опускает глаза. Я стал многое читать между строк. Когда тебя столько раз предают и обманывают, то начинаешь видеть неправду во всём и сомневаться во всех. В парк выходят Свят и Майлз, о чём-то тихо переругиваясь. Два доминанта на мою бедную голову, как в старые добрые времена! Завидев меня, альфы бросились ко мне. Майлз — на шаг вперёд. — Лер, я против твоего похода под землю! Застудишься в таком состоянии! — кричит мулат. — Я пока не на сносях, это раз, а во-вторых, не смей мне указывать, что делать! — строптиво ору в ответ. — Если это касается твоего здоровья, то буду! Я тебя сейчас насильно в спальню загоню и запру! — вдруг спокойным и деловым тоном говорит Брук. — Дотронешься — врежу! Вот на Макеева посмотри! — рычу я, отступая. — Не смейте ограничивать мою свободу, я пока ещё и альфа тоже! Меня внезапно берут за руку и от прохлады длинных тонких пальцев мне становится спокойно и хорошо. Фаби гладит мою ладонь, выводит линии. — Не сопротивляйся… хотя бы сейчас! Майлз знает, что говорит; здоровье омег в такие дни очень нестабильное и хрупкое, как у маленьких детей. Они не желают тебя ограничивать, они тебя берегут, amore… Лер. — Знают, кого подсылать! — ворчу я беззлобно и, не думая о чувствах альф, целую пальцы моего ненаглядного долгим прикосновением сухих губ. Глаза Свята нехорошо посверкивают: — Ну, привет, соперничек! — грубовато цедит альфа. — Здравствуйте, роковой человек! — бесстрашно парирует бета. — Так вот по кому он так тосковал. — Разочарован, малыш? — Нет. Совсем нет! — Фаби кусает нижнюю губу. — Большой, сильный и красивый. Кто ещё справится с упрямым Лероем Дарси? Макеев довольно скалится, но тут же улыбка стирается с открытого загорелого лица: — … кто ещё заставит его так страдать? — заканчивает бета. — У нас не было секса, как вы думаете, почему? Только не он должен объяснять и искать оправдания! Я обнимаю Фаби за плечи, целую в шею, в щёку и в краешек рта, шепчу на ушко: — Прости меня и… улетай! Довольно с тебя моей неуверенности, мой хороший! Бета отвечает робким касанием губ, его глаза, полные солнечного янтаря, тут же увлажняются. Макеев делает знак Майлзу, и он двигается вперёд с явным намерением достать меня длинной ручищей. Сговорились, демоны! Я совершаю грациозный отскок в сторону. Я опять стал легче. — Хрена с два вам, господа мои альфы-защитники! Я в забой! Оденусь потеплее, поплутаю и вернусь. Может у старого гермафродита взыграть ностальгия? — Ты-то старый? — хмыкает Роше. — На досуге поизучай зеркало! Ты опять стал выглядеть лет на тридцать с хвостиком. Кожа светится, и морщинки стали едва заметны. Святотерапия сработала на «ура». И он ещё стебётся! — Стягивающее действие спер… — внезапно мне расхотелось пошлить, я оглянулся на своих ребят и ненаглядного. — Улетайте, зайцы! С моего благословения! Вас ждёт новая жизнь, в которой, я надеюсь, уже никто не принудит вас делать что-то по чужой воле. Увидимся! — главное, чтобы голос предательски не дрогнул. И они в свежем порыве не бросились опять обниматься. И чтобы меня не догнал выстрелом в самое сердце печальный голос Фабио Нери. Я вернулся в свою комнату, надел шерстяную водолазку, тёплые леггинсы, рабочий комбез, выстиранный и приятно пахнувший кондиционером. Всё время я ждал, что кто-нибудь ворвётся ко мне и помешает, но сунуться никто не рискнул. На улице я гордо прошёл мимо Макеева, едва ли не зацепив его плечом. Он смерил меня взглядом и неприлично принюхался. — Скоро… опять потечёшь… Не уходи, старик… Ну? — Потеку — прибегу! Будешь мои «бо-бо» кошаками да собаками заговаривать. А пока… пока, мой альфа…***
Я спустился под землю. Кристаллы встретили меня тихим потрескиванием. Знаете, когда осторожно ступаешь на тонкую ледяную корочку, раздаётся приятный, негромкий, мелодичный хруст? Именно его многократно приумножало эхо в тоннелях, и, отражаясь от каменных стен, выводился необычно колоритный звук, похожий на экзотическое пение. Я прижался щекой к породе. Почему я ощущал присутствие в ней александритов? Каждый раз, начиная взламывать земную кору, я безошибочно находил крупный кристалл, вот и сейчас я услышал тихий треск. — Говори… я слушаю! Что я ещё сотворю со своей жизнью? — произнёс я, мой организм отозвался ноющей болью внизу живота. Секс с альфой действительно убирал неприятные болевые симптомы и тяжесть, но… сам процесс… Почему, трахаясь с Макеевым до течки, Лерой Дарси не ощущал ни унижения, ни стыда? У омег ТАКОЕ восприятие мира?! Как же они живут с такой болезненной чувствительностью ко всему? Слабые и нерешительные, они рожают детей, терпят злость обделённых природой бет и самодурство альф, заявляют о своих правах и даже, не осознавая своей значимости, меняют этот безумный мир. Луиджи Сесилиа продал душу дьяволу в погоне за счастьем для своего ребёнка. Я отдал тело. Вспомнил жадные ласки Свята — засосало под ложечкой. Тут же захотелось в постель под одеяло, под тёплый бок. Вот почему я не хочу быть омегой! Я не могу позволить себе потерять контроль над собой и пространством вокруг себя. Я — мужчина, и у меня есть, что защищать. Омега всегда подсознательно стремится найти сильного доминанта, который облегчит жизнь, приласкает и защитит от невзгод. Альфа, который заявит права на омежку, потребует взамен подчинение, страх и покорность. А любовь… просто химия тел? Её себе омежки придумали, чтобы оправдать свою бесхребетность в семье? Меня ТАК ВОТ любят, и ничего, что муж рычит сквозь зубы, ходит налево и изредка распускает руки. Он же… мой, он же всё равно возвращается ко мне… Он же… меня… любит? Из раздумий меня вывел странный нарастающий гул, я обернулся и увидел облако пыли, наполняющее туннель…***
Всё следующее было мне поведано много после, но не рассказать этого сейчас означало бы лишить вас понимания дальнейшей истории моей сумасшедшей жизни… Свят быстро схватил красивого итальянца за руку. — Поговорить… надо! — прорычал Макеев. — Ты… с ним сблизился и очень сильно. Он… тебя любит, я это вижу, потому что САМ его люблю. Я… не самая лучшая находка в его жизни, но я его не оставлю! Поэтому… — Он, находясь со мной, всякий раз выбирал вас. Поэтому между нами ничего не было. Хотя я уже был готов… — Ты всегда такой до тошнотиков правильный и вежливый? Будешь всегда расшаркиваться и отходить в сторонку, потеряешь что-то очень важное. — Я вас… не понимаю, — янтарные глаза делаются немного холоднее, на бледных щеках вспыхивает паутинка румянца. — Всё ты… понимаешь! — цедит Свят небрежно. — Ты ведь всё-таки бета, и можешь… — Вы слышали, он всем велел улетать с Дорана, а для меня не нашёл даже слов прощания. — И тебе стало так себя жалко, что ты поджал хвостишко и пытаешься свалить «по-бырику»? На меня старик так никогда не смотрел, мать твою! А ты?! Чего бежишь?! — Вы чего от меня хотите?! — Макеев с изумлением наблюдает, как бета взрывается гневным негодованием. — Я сближусь с Лером, и у него будет вновь спровоцирован реверс! Готовы… жертвовать сыном?! — Конечно, нет! — на сдавленный рык Свята оборачиваются все на площадке. Фаби вдруг смело вонзает крепкие острые ногти в предплечье русского: — А если та-а-ак, не ведите себя, как туповатый пещерный человек, а вновь… станьте для Лера единственным и незаменимым. Сейчас… у вас создаётся семья, не понимаете? Вы с ним — пара. Я — лишний, хотя бы потому, что… — бета умолкает и прокусывает губу, но Макеев ждёт жестоко и упрямо, — что я не смогу ни дать семя, ни родить от него! — Уедешь? Сбежишь? Но он через пару часов опомнится и на стену полезет от тоски. — А вы… на что? Любите его, и боль затупится, а потом сойдет на «нет». — Он не простит меня… — Макеев разводит большие сильные руки в стороны. — Он простит! — уверенно отрубает Фаби. — Или я совсем не знаю Лероя Дарси! — Что мне ему от тебя передать, парень? — вдруг глухо спрашивает Свят, а Нери опускает длинные ресницы. — Скажи, что я… не чувствую себя брошенным и преданным, и за это я ему благодарен. Лер всё сделал правильно. Скажи, что он — настоящий альфа, был им и будет даже в… — Фаби вдруг, не договаривая, обрывает фразу. — И ещё скажи, что я… его всегда буду помнить, как бы миндально это не звучало. — А что ты сделал… ради этой великой любви, бета? — рыкнул Свят с сарказмом. — Я избавил его от мучительного выбора, альфа, и отпустил… — Нери вальяжно отсалютовал. — А у самого, лапочка… сердце в хлам? — Не твоя забота! — а губы у итальянца всё же дрогнули! — Ты… такой же великодушный дурень, как и сам старик. Нашли же вы… друг друга… — И потеряли… Позаботься о нём, пожалуйста. Он слабее, чем кажется, особенно, когда сам себя загоняет, — Фаби ещё раз окидывает собеседника долгим, пристально-печальным взглядом. — Без тебя это знал, Лапочка! — огрызнулся альфа. — Не были бы соперниками, могли бы подружиться. Бета чуть улыбнулся: — Ты такой же невыносимый нахал, как и Лер… Абсолютно непробиваемый, твердолобый и… настоящий. Но с тобой тепло и спокойно, да, Свят Макеев? Ты можешь любить на разрыв аорты и до гробовой доски. Мне не тревожно оставлять на тебя дорогого мне человека. Просто поддержи его и не дай совсем опустить руки. — Обещаю! — русский как-то странно подмигнул. — Странно всё-таки, что старик до тебя не добрался. Ты — редкостная лапа, малыш, хоть и бета! Пока два настолько непохожих человека переговаривались, попеременно взрываясь друг на друга, на них грустно смотрел Владмир Радов. Ему был глубоко симпатичен Фабио с его терпением и хорошими манерами, этот красивый юноша, несомненно, сдерживал бы отца и стал бы его украшением и надёжным тылом. Но Макеев... вызывавший ранее только негодование и злость, почему-то сейчас казался прирученным и потерянным без Дарси. Синие глаза смутьяна и балагура, останавливаясь на поджарой фигуре отца, вдруг становились тёплыми и нежными, словно в Лерое сосредотачивался весь мир Свята. Мирро тяжело вздохнул и повернулся к Анри, чтобы рассказать ему о своих печалях, но взгляд чеха натолкнулся на Роука. Роше уже заканчивал странно тихий глухой разговор с Дэвом, делая слабый взмах руки в сторону Свята и Фаби. Макеев внезапно весь подобрался и напрягся, Роук в нерешительном смятении стоял за их спинами, не решаясь начать говорить: — Что?! — глухо спросил Свят, видя нехорошую бледность, заливающую широкоскулое добродушное лицо Дэва. — Рожай живее! — Вы… это… оба держитесь… Там землетрясение и обвал… в туннелях разработки. Задел старосты за… валило пять минут назад. Он не вышел… остался внутри… Делать-то… что? — у великана мелко тряслись руки и губы.
