Истинный облик Лероя Дарси

      Утром похмельный синдром мучал только меня и Роука, хотя мы совсем и не пили. Мы были недовольные и помятые, а те, кто бухал, в противовес нам, выглядели, как огурчики. Роше полночи просидел с Владмиром, контролируя горячечный жар его начинающейся течки. Пай и Пэтч вызвались нажарить оладушек на завтрак и теперь шумели на кухне. Свежий (аж противно!) ясноглазый старик Ламерт тут же вызвался им помочь, заявив, что по блинам он был большой специалист. Колоритная троица оккупировала кухню, развела бардак, но зато пара стопок безумно вкусных полуоладьев-полублинков на столе появились, и довольно оперативно.       Завтракали тоже на скорую руку. Первыми уехали Ланс с Рыжиком, потом сорвались Илия и Макеев с многозначительной лаконичной фразой «по делам». Свят меня чмокнул в висок и попросил не буйствовать. А великан Илия долго стоял с Паем в коридоре и тихо разговаривал. Наконец он очень аккуратно мазнул губами по щеке моего сына и повернулся ко мне:       — Я могу и дальше общаться с Паем, Лер? — спросил альфа.       — Вполне. Не вижу никаких препятствий, — я зевнул и отпихнул ногой вечно голодного кота, на которого сегодня утром не наступил только Мирро по причине отсутствия на кухне и недомогания.       Я хотел стащить ещё пару блинчиков и, держа один во рту, уже лез в холодильник за брусничным сиропом, когда в кухню ворвались пикирующиеся Роук и Пай:       — Малыш, послушай меня! Если это месть, то не стоит из-за…       — Роук, это не месть! Да и узнай ты Илию получше, не стал бы сомневаться в том, что он — замечательный, сильный и добрый человек!       — Солнышко!       — Роук! Я стал таким избалованным тобой эгоистом, что забывал про брата и получал львиную долю любви. Теперь я понимаю, что он чувствовал, когда ты почти каждую ночь уединялся со мной. Даже когда мы втроем занимались любовью, я стремился занять всё твоё внимание и заставить Пэтча тоже меня ласкать. Брат очень любит тебя, а я больше не хочу ни с кем делить любимого человека!       — Пай, сладкий мой, но этого русского ты почти не знаешь!!! А если это очередной план Центра? Он очень кстати появился в том парке! Он вполне мог следить за всеми нами!       — Роук, ты… ведь ревнуешь сейчас? — мягко спросил Пай, замечая меня за дверцей холодильника.       — Конечно, он ревнует, Золотце! И очень сильно злит меня. Роук, если что… на секунду… с Ильей дружит мой альфа. А друзья моего мужчины — мои друзья, — я чуть не подавился от негодования. — Ни один закон в этом мире уже не позволит тебе иметь даже маленький гарем, Дэв! Там, на Доране, правила устанавливали мы, и я совершенно неправильно закрывал глаза на это блядство! Теперь, когда мы вернулись на Землю, и Пэтч смог от тебя забеременеть, может, пора счесть сие подарком свыше и сделать выбор? Ты станешь супругом славного мальчишки, а другого отпустишь на поиски истинной пары.        — Кто угодно, но не этот старик! — взрыкнул огромный альфа, сжимая кулаки. — Я не позволю!       — Он немногим старше тебя, Роук! Что-то твои седины не мешали тебе трахать обоих моих сыновей! — я в сердцах швырнул остатки блина на тарелку.       Аппетит был испорчен напрочь! Ребёнок затрепыхался во мне, как рыбка. Я побледнел, выдыхивая через губы, сложенные трубочкой, меня немедленно бросило в пот. Пай метнулся ко мне, обнял, почти силком усадил на стул.       — Тихо, папочка! Ну вот, чего ты? Я с Роуком разберусь! — он целовал мои щёки и шею. — А Илья… он особенный… родной, понимаешь? Я рядом с ним сам не свой. Ноги от земли отрываются, в животе горячо… Словно мы уже давным давно вместе!       — Ну вот, чей ты после этого сын? — горько усмехнулся я.       — Тво-о-ой!       — Мо-о-ой! Больной на всю го-о-олову! — я шлёпнул по небольшому круглому заду Пая.       Роук пристыженно молчал, глядя на нас исподлобья. Пай подошёл к альфе и обнял за сильный торс, утыкаясь носом в грудь.       — Солнышко моё! Мальчик мой любимый! Не хочу тебя терять! — тихо прошептал бедняга. — Но Пэтч… он тоже мой… Я… был так счастлив на Доране…       — И я! — выдохнул Пай. — А это значит, никто не должен ни о чём сожалеть. Хорошо? Позаботься о моём братике! Теперь ты отдашь ему всю свою любовь!       — Солнышко… заинька, а ты? — Дэв смотрит на юношу с грустью и нежностью.       — Я в трёх мгновеньях от чего-то ПО-НАСТОЯЩЕМУ МОЕГО.       Я погладил живот, наверное, впоследствии у меня эта привычка долго не выветрится.       — Тьфу на вас, террористы! Рожу раньше срока, вас Свят самих оплодотворит…       Я вышел на свежий воздух, укутанный в пальто и замотанный в большой кашемировый шарф, из которого только кончик носа торчал. Значит, любви не учатся? Ее либо принимают, либо отдают? Почему эти русские оперативники так просто и точно могут объяснять самые сложные дилеммы?! Почему могут любить так сильно и бескорыстно, на разрыв аорты?! Что Макеев, что Ламертин просто врываются в жизнь, и просто берут… Может, так и надо поступать со слабым полом? Нам не надо позволять сильно долго раздумывать. Я люблю Свята? Да! Я хочу за него замуж? Нет! Я могу его потерять из-за этого? Нет! У Свята никогда не было нормальной семьи. И он честно и упорно идёт к своей мечте: заполучить эту настоящую семью. Я противоречу сам себе. Обвиняю всех во вселенском эгоизме, а сам…       Я вернулся домой в паршивом настроении, поднялся в нашу спальню и почти выдрал из ящика стола ту самую пластиковую папку с документами. Видит Бог, я был против! Я скрипнул зубами. Но ради ЕГО счастливой идиотской полудетской улыбки в тридцать два зуба, я готов попробовать немного… самую малость… уступить. Медленно читая, я подписывал листок за листком, когда меня накрыла свежемороженая тяжёлая лавина.       — ЛЕ-Е-ЕРКА МОЯ-Я-Я!!! — стон над ухом тягучей смолой струится по шее. — Да когда ж я тебя уже… смогу во все места-а-а, да не один ра-а-аз???!!!       — Какая приземлённая у тебя мечта, мужик! — ухмыляюсь я, щелкая ручкой, позволяя себя зацеловывать по всему периметру тела.       Свят Макеев, ты — человек, научивший меня принимать любовь, в этом цель твоей дрессировки? Сделаться для меня единственным и незаменимым? Да, я Фабио Нери и сотой долей таких чувств, скорее всего, не любил, поэтому и потерял… А Свят не искал и не сомневался!       — Всё! Забирай свою… нашу… макулатуру! Ты хоть понимаешь, что это на всю жизнь?! С тобой будет жить эгоистичная, двуличная, упрямая сволочь, полуальфа-недоомега с гипертрофированным альтер-эго и хоккейной командой детей!       — Да!       — Что «да», чудовище?       — Спасибо, стари-и-ик!       — Пф-ф-ф… — я сполз с кресла и лёг в постель, блаженно вытягивая ноги.       С меня тут же стянули носки и начали с чувством разминать пальцы и ступни. Я довольно неприлично застонал и покосился на альфу.       — Смотри, мне же и понравиться может! Привыкну и захочу так каждый божий день кайфовать!       — И хорошо. Я люблю тебя, Лерк, а значит, делать приятное тебе мне будет приятно вдвойне.       — А если бы… я не подписал? — я внутренне напрягся.       — Я бы любил тебя до тех пор, пока ты бы не сдался.       — Ну не псих, а? — я потёр лоб и закрыл глаза. — И как меня угораздило так влипнуть в тебя?!       — Ты уже спрашивал, старик! — шепчешь ты над ухом, чуть его прикусывая. — ПО-О-О ЛЮБ-ВИ!       — Любить по-русски… это всегда так?       — Как? М-м-м… Я песню знаю…       — Ты, что, петь собрался?! — ахнул я. — Погоди, дай диктофон включу, мне ж никто не поверит!       А Свят уже выводил довольно приятным хрипловатым голосом… — Нам отпущено свыше заполнять верой души И полями страданий и дорогой в мечту. Мы Россию услышим сквозь кровавые стужи, Мы поймём, мы подставим наши спины кресту. Любить по-русски — значит жить без камня Без камня в сердце и в душе своей, Любить по-русски — значит в божье пламя Вести корабль возвышенных страстей. Сколько боли изведав ради света отчизны, Мы уходим галопом в поднебесную мглу, Веря в близость победы и мечтая о жизни, Где избитые стопы окунём в райский луг. Любить по-русски — значит верить в чудо И приближать мечту силой души своей, Любить по-русски — значит верить людям И жить огнём возвышенных страстей. На вселенских просторах, в лонах мыслящей силы Наполняются светом взоры верных сынов. Те, кому ещё дорог, зов земли и России Очищающим ветром воскрешают любовь! Любить по-русски — значит жить без камня Без камня в сердце и в душе своей, Любить по-русски — значит в море чувства Вести корабль возвышенных страстей.*       Макеев закончил, чуть кашлянул и лёг подбородком в моё плечо.       — Старая песня, но мне она казалась чуть ли не гимном…       — Слов… у меня… нет… — растроганно пробубнил я. — Хорошая гитарная песня, только уж очень насыщенная… Нет, ну нам преподавали, что Россия через многое прошла…       — И это всё, что ты можешь сказать? Не только эта страна прошла через многое! — Макеев, очевидно, предполагал, что поразил меня до глубины души, и до свадьбы я от эйфории не отойду.       — Сколько ещё миллионов твоих граней я не нащупал, Свят? — мой голос показался мне каким-то тихим.       — Ты отдыхай, Лерк…       — М-м-м-м.       Сквозь пелену ресниц я вижу, как мужчина потихоньку целует свой дешёвый крестик на цепочке, потом подаренный мною кристалл. Откуда в нём столько всего трогательного? Где Макеев всё это прячет до поры, чтобы потом выбивать у меня почву из-под ног?.. Но губы альфы не просто так шевелятся — он едва слышно вышёптывает в ладони. Мне хватает секунды, чтобы понять, что это его особая молитва.       — СПАСИБО ТЕБЕ, что он наконец-то станет моим, Господи! Я от тебя такого подарка и не ждал!       Ну не дурачина?!       Люби-и-имая дурачина!       Господи-и-и, на что я опять подписался?! В следующий раз на Новый год попрошу у Санты мозги!       — Макеев?       — М-м-м?       — А Илия такой же сумасшедший, как и ты?       — Намного хуже.       Мои глаза стали больше без привлечения пластического хирурга.       — Не смотри такими страшными глазами, старик! Он уже достаточно много потерял, чтобы больше не допускать этого.Ты можешь доверить сына Илье без страха и угрызений совести. Этого мужика боится сам Дьявол в Преисподней!       — Пока убедил. Я на кухню! — я пытаюсь неуклюже полубоком слезть с кровати.       — Ты же спать собирался!       — Поем, а потом посплю.       — Ты же и так блинов слопал больше всех!       — А ты ещё калории посчитай!       — Ла-а-адно, говори, что тебе принести, пузан!       Я закусываю кончик языка… Эти препирательства — уже неотъемлемая часть моей суетной жизни.       Счастье — оно маленькое и тёплое, и бьётся своим собственным пульсом в моём животе; оно — большое и широкоплечее, бросило ради меня курить и носит меня на руках, даже когда я этого и не заслуживаю; оно — серокареглазое, вихрастое, застенчиво-взрывное и непоседливое трио; оно — ранимое и романтичное, может вкусно готовить и называет меня татенькой; оно — далёкое и целомудренное, ускользающее из рук искушение с янтарным взором; оно — заветное, долгожданное, подаренное Богом, изменившее заносчивого андоррского гордеца. У моего счастья так много лиц и определений, но главное то, что оно — неделимо и неотделимо, и я не уступлю ни кусочка! Мне оно нужно целым, МОИМ, НАСТОЯЩИМ!