Глава 30.
24 апреля 2018 г., 09:41
Тремя часами ранее в Париже…
— Бонж-у-у-ур! — я, как торнадо, ворвался в зал для партнёрских занятий, словно перевалившая за восьмой месяц беременность меня совершенно не тяготила. За мной обречённо топал Свят, груженный сумкой с «вкусняшками на всех» от Мирро и недоумевающий, как я так быстро втянулся в процесс, хотя раньше сходил с ума.
Теперь курсы были переполнены, и у Роше были вполне обоснованные предположения на этот счёт. Слух о беременном омеге, который выглядит просто сногсшибательно и ведёт себя, как альфа, а партнёр его — тот ещё офигенский альфа из России, облетела по меньшей мере пол-Парижа. Меня втихаря фоткали и выкладывали в социальные сети, пока я не психанул и не пригрозил, что покину курсы и удалю все контакты этих «папарацци». Угрозы подействовали, как если бы поп-идол попробовал покинуть сцену. Я разом исчез из прямого эфира, но клинику Роше стали просто атаковать и посетители, и журналисты, и продюсеры популярных ток-шоу — все желали меня заполучить в кадр, на интервью или в передачу.
— Без камер! — орал Свят, больше напоминающий теперь моего телохранителя, нежели жениха. — Лерк, иди внутрь! Я, что, непонятно матерюсь?!
— Ты матерись по-французски, может, будет больше толку! — промурлыкал Анри за спиной Макеева. — Господа, убедительно вас прошу, начните уважать покой моих пациентов! Я — владелец клиники, и на съёмку разрешения не давал и не делал заявлений. Мне обратиться за помощью в жандармерию?
От Роше веяло властью, спокойствием и благородством, перед которыми журналюги спасовали.
— Пожалуйста, скажите, правда ли, что в Вашей клинике наблюдается первый в истории беременный альфа? — один бета настойчиво и отчаянно прорвался вперёд. — Это ASTV Франсе!
— Молодой человек, стыдно быть таким бесцеремонным! Но удача вознаграждает упорство! — тихую строгость дока сменила елейная улыбка. — Беспрецедентные случаи гермафродитов со статусом альф в паспорте, рожавших детей, уже происходили в мире. Мой пациент — нетипичный альфа с половыми признаками омеги. Такие люди встречаются довольно часто, просто в СМИ предпочитают не замечать заурядных.
— Это как? — не унимался удачливый бета, на его носу и щеках проступил румянец, ибо Анри был ему явно симпатичен.
— Ботана в очках и клетчатой рубашке вы бы не захотели снимать на своём канале, а такую яркую и эпатажную личность, как мой пациент… — Роше приподнял бровь.
— Он актёр или публичный человек иного рода?
— А это вы мне скажете, когда проведёте полноценное журналистское расследование! — док снова широко улыбнулся, неся святую идею мира во всём мире. — А теперь прошу всех не беременных покинуть территорию клиники!
Я встретил альф в фойе, ожидая, когда они отобьют атаки журналистов и соизволят заняться моей персоной.
— Ты у меня мобилу в сумке забыл, Свят. Она на вибре так урчала, что я практически получил удовольствие. Шесть пропущенных от нашего жандарма.
— И у меня, — задумчиво произнёс Анри и нахмурился, — но мне сейчас никак не отлучиться из клиники! Как быстро вы двое долетите до Буживаля, Свят?
— Гнать не буду. Да и Лерк хотел прикупить…
— К чёрту покупки! — я уже почти злой ёж. — Нам надо домой! У меня кристалл греется и поёт!!! — я набираю Нери.
Фаби уставшим после ночных бдений голосом усугубляет мои тревоги:
— Пай?! Лерк, что с ним?!
А дальше Макеев только обещанием переименовать Солнце моим именем смог выпихнуть меня из-за руля…
***
Я сел на кровать измученного течкой сына: — Как ты, мальчик мой? — Пап, вы… всё знаете? — Наверное, да. Если и не всё, то можем поговорить, — честно говоря, так паршиво я себя давненько не чувствовал. — Тут же… со мной был Илья? — Да. — Он… меня теперь презира… — Зай, послушай, ты Роука… всё ещё любишь? — решительно перебил я сына, чтобы тот не заколотил в крышку своего ящика лишних гвоздиков. Пай опустил голову, обречённо кивнул. — Я сделал Илье очень больно, папа. Такое не прощается. Молчу, хотя подмывает обнять и успокоить. Сын и хочет заплакать, но держится, видимо, не желая расстраивать меня. — Пап, я его больше не увижу? Я же… вёл себя, как шлю… А вот это уже лишнее! Обнимаю, насколько позволяет живот, целую в лоб, потом в ямочку на щеке. И он наконец-то начинает горько рыдать на моём плече, выпуская боль наружу пульсирующими выплесками всхлипов. Меня раздирают противоречия и договор с Ламертиным. Ведь я могу многое объяснить, но… Илья тоже кое о чём меня попросил. — Пап?! — огромные серые глаза, залитые слезами, впиваются в меня умоляющим взглядом. — Ты… же его не убил?! — Кого?! — картинно изумляюсь я следом. — Ро…ука… — А-а-а, не успел! Пацифисты отбили! — я скрипнул зубами от досады. Пай закрывает рот руками, выдыхает сквозь слёзы с облегчением. Вот же, Господи, Боже ты мой! Бедный мой мальчик! — Пап, прости его!!! Упрямо молчу, хотя вижу, как сын надрывается в своей бесхитростной молитве. Вспоминаю, как вполне уже дееспособный Роук, хоть и в наручниках, безропотно позволял мне неистово его молотить. — Он повёл себя так, словно ты его безраздельная собственность, зая! Он был пропитан твоим ароматом, и он совершенно не думал ни о Пэтче, ни о тебе. Такое я, как отец, простить не могу! — я сдвинул брови. — Но… ты же понимаешь, что у нас с самого начала были необычные отношения. Роуку было очень тяжело, пап! Я скрыл досаду: даже сейчас зайка защищает своего дуралея. — Посмотри на моего персонального демона, — у меня же свои железобетонные аргументы. — Он и то в первую течку носился со мной, как с хрустальным. — Пап, — Пай вдруг стал странно серьёзен, таким я своего ветреного зайчика и не видел. — Можно… мне уехать? Этого вопроса, равно как и решения сына, я боялся больше всего, потому что сам поступил бы так же, потому что пацаны действительно были моими до мозга костей. И их упрямство, и радикальность их поступков, и все безумные выходки — всё было так схоже с поведением сумасбродного папаши. Меня… — Пай, золотце, не скажу, что я удивлён. Главное, не вини во всём себя. Если уедешь из Буживаля… — Я сниму квартиру в Париже, я не исчезну! — горячо прошептал юноша. — Я просто растворю и затеряю свой запах в миллионе других ароматов. Пай поморщился от неприятных ощущений. Я налил ему чашку успокаивающего чая. Помянув биологического папу Роука недобрым словом, я погладил сына по спине. — Вы все у меня достаточно самостоятельные и взрослые люди, золотце. Я уважаю любое ваше решение. А вот сходить с ума от беспокойства мне никто не запретит! — Я не уеду до твоих родов! — поспешно воскликнул юноша. — Вот за это спасибо! Кроме того, принято решение Роуку на время сохранения Пэтча переехать на квартиру Анри в Париже. Ты пройдёшь цикл, восстановишься и потом воспользуешься… Но Пай уже спал, уронив голову на плечо и привалившись ко мне. Я уложил сына на подушку, взъерошил непокорную чёлку. Неужели… я когда-то жил по-другому?! Я не знал многих дорогих людей, я был серой тенью, скользящей по земле.***
Роук исчез из дома Анри на следующее утро. Мне об этом сообщил Макеев, который с Лансом сторожил все подступы к моему сыну. Дэвид осторожно вошёл в спальню спящего Пайки, и с полчаса стоял перед постелью мальчишки на коленях, не решаясь поцеловать даже красивые золотистые пальцы на руке. Потом Роше забрал его с собой в Париж. Мне было муторно на душе, но иного выхода не видел никто. Всё в моём доме пока шло наперекосяк и выравниваться не собиралось. В общем, то ещё предсвадебное настроение. В завершение общей вселенской радости у меня накануне похода в мэрию жутко отекли ноги. Макеев нашёл меня вечером в нашей ванной, хмуро разглядывающего свои раздутые ступни, напоминающие безволосые лапы хоббита. Свят улыбнулся, понимая, что настроение у меня паршивее, чем у бритого льва из басни. — Любимый… — миротворческим тоном начал альфа. — Неужели тебя может расстроить такая мелочь, как… — На них не налезет ни одна моя приличная пара обуви, — рыкнул я, тихо заводясь. — Считаешь это мелочью? — Ну-у-у, как бы-ы-ы… Под моим темнеющим взглядом даже ветер в саду стих. Свят меня, конечно, утешал, но, к его сведению, удар по моей безупречности ни к чему хорошему привести не мог. — Свадьбы… не будет! — вынес я мгновенный приговор. — Твою-ю-ю диви-и-изию! — взвыл Макеев так, что за окном испуганно вспорхнули пичуги. — Лерк, ну не начина-а-ай! Всё же уже решено! — Не, ну если меня пустят в мэрию в вязаных тапочках… Свят обнял меня. — Я что-нибудь придумаю, обещаю! А пока, ложись-ка, я тебе их просто помассирую. Пока альфа разминал мои ноги, меня развезло от удовольствия. В последнее время я постоянно ловил себя на том, что Макеев меня разбаловал. Но ему, похоже, это действительно нравилось. Его сильные руки всегда были тёплыми, и Свят мог с закрытыми глазами рассекретить все мои эрогенные точки. Кстати, благодаря этому извращенцу у меня этих точек заметно прибавилось, причём в самых неожиданных местах. Вы представьте себе, как язык любовника медленно, начиная от выступающего позвонка на шее, ползёт по линии позвоночника, и ты почти кончаешь, когда он достигает копчика… Именно в этом месте прогиба поясницы. Так… о чём это я? Ноги отекли? Уже забыл! Как бы договориться с Господом, чтобы регистрации помешали какие-либо редкие и непреодолимые природные явления?..***
На следующее утро Роше, Мирро, Свят и я отправились в мэрию. Буживаль — приятный, тихий городок, которому много лет, и которому просто уже некуда расти. Поэтому здесь живут в основном пожилые родители богатых парижан. Каждая вилла или усадьба украшена и окружена роскошными парками, за которыми ухаживает как раз не очень богатая провинциальная молодёжь. Некоторые из них потом удачно выходят замуж, охмурив толстосумов, однажды приехавших навестить своих предков. Городок на берегу Сены, наверное, очень живописен весной и летом. С момента нашего прибытия в Буживаль, мы его со Святом исходили вдоль и поперёк. Макеев дико нравился престарелым омегам и трём дамам (одна из которых была маман какой-то важной политической фигуры), а по мне, наоборот, тащились альфы-старпёры. За мной прочно укоренились прозвища «Мигнан» (Душка), «Де люкс Соваж» (Роскошный Дикарь) и Арахни (Паучок), видимо, из-за моей тяги к вязанию. Роше с Миркой здесь тоже обожают, особенно моего сына. Владмир любит строгие чёрные вещи, которые вытягивают и истончают и без того грациозно-гибкое тело. Он скромен, красив и умён; то, что я раньше принимал за высокомерность, оказалось чересчур повышенной требовательностью к своей внутренней организации. Мой «малыш» — глубоко верующий человек, чем я несказанно горд. Итак, я почти плелся, повиснув на каменной руке моего персонального беса. Смешно вам? У меня на ногах раздолбанные старые мокасины Полански, у него, кстати, в нашем дурдоме оказался самый большой размер ступни. Анри мои отёки озадачили, да и давление начало пошаливать. Он ограничил мои прогулки и потребление чая, зная, какой я водохлёб. — Всё время хочу спросить, док! — требовательно ору я вдогонку мило мурлыкающему впереди семейству Роше. — Почему Буживаль? — Ох, татенька! — оживился Мирро и подхватывает меня под локоть с другой стороны. — Анри обожает Тургенева и Пьера Ренуара. А они оба жили и творили здесь, под сенью клёнов, каштанов и ясеней Буживаля. Помнишь, мы посещали музей Ивана Тургенева, это милое отреставрированное трехэтажное шале «Ле Френ»? — Помню! — проворчал я. — Прости, но я сего восторга не разделил. Как можно называть дом названием дерева? «Ясень»! — Ле Френ звучит поэтично, как имя любимого, — это понесло Роше, который незаметно для меня придал нашему трио кватро форте, и теперь мы мини-шеренгой топали по аккуратной ровненькой дороге. — Все чувства могут привести к любви и страсти, всё: ненависть, сожаление, равнодушие, благоговение, дружба, страх, даже презрение. Да, все чувства… исключая одно: благодарность. Благодарность — долг; всякий честной человек платит свои долги, но любовь — не деньги… — проговорил Анри нараспев, получая кайф от каждого слова. — «Путь к любви», Тургеневские стихи в прозе. — Угу. Выходит, многие принимают благодарность за любовь? — это открытие меня немного ошарашило. — Именно, мой милый Арахни! За любовь никогда не благодарят, не говорят «спасибо», если не уверены в своих ответных чувствах или в искренности партнёра. Любовь от дорогого человека принимают, как должное. Это просто! Мне ничего не нужно от Мирро. Он просто мне нужен сам, как воздух. Он — моя часть, часть души, сердца, тела. — С вами всё понятно! — бурчу я, а Свят почему-то усмехается уголками большого чувственного рта. — А чего это у тебя лыба подозрительно довольная? — я тыкаю Макеева в ямочку на щеке. — То, что ты мне эти «бродни» нашёл, ещё ничего не значит! Я в чём жениться буду? В балахоне? — Всему своё время! — ненавижу, когда он так невозмутим, и люблю, потому что мои собственные тревоги отступают. Со Святом не стыдно быть слабым. За следующие десять минут променада по улице Морешаль Жофр до двухэтажного здания мэрии Роше меня пичкает ещё парочкой тургеневских творений. Я уже практически рад увидеть дом, которого страшился, как чёрт ладана. Нас встречает заместитель мэра месье Азуле — сухонький бета средних лет с удивительно красивыми бархатно-карими глазами и присыпанной благородной сединой гривой волос. — Благодарю за то, что смогли подойти, господа! — месье всем порывисто и искренне жмёт руки, особенно задерживаясь на точёной лапке Мирро. — Пусть это и старомодная формальность перед регистрацией, но современная молодёжь либо использует электронную почту, либо нас посещает только один из супругов. Как ваше самочувствие? — этот вопрос уже адресован лично мне. Я корчу признательную мину, понимая, что, несмотря на усилия, вид у меня такой, как если бы зуб сильно заболел. Заместитель немного растерялся. — Вам всё же нездоровится? Ох, доктор Роше, как же неосмотрительно с вашей стороны разрешить Арахни, ох, простите, месье Лерою этот вояж! Я понемногу начинаю психовать, пока глубоко внутри, но гарантий никаких. Нас заводят в уютный кабинет, вкратце рассказывают о церемонии с показом видео. У меня нервно потеет всё: от ладоней до раздутых «хоббичьих лап». Потом Азуле тщательно проверяет принесённые и подписанные нами документы, уделяя особое внимание Святу, как гражданину России. У меня и Мирки, оказывается, уже состряпана трёхлетняя французская регистрация и прописка. Наконец, долгожданный шок наступает: — Статус Арах… месье Дарси по паспорту АЛЬФА?! — Азуле сползает по креслу. — Но… как же?! — Статус в связи с явной беременностью — на лицо. Поэтому сейчас оформление брака не является нарушением закона о регистрации отношений, — холодно и чётко произносит Роше. — Но… — Мы получили консультацию юриста. Если не верите, сделайте самостоятельный запрос, но мы потеряем время, — и этот острый и холодный, как бритва, мужик недавно так нежно выводил мне тургеневские стихи. Заместитель беспомощно хлопает красивыми глазками. — Это… беспрецедентный случай, я согласен, но наш Лер — уникален, согласитесь. Он вполне может стать местной легендой! — добивает Анри и зачем-то подмигивает мне. Но сволочь во мне уже разбужена, поэтому, кто не спрятался, будет огребать. — Так мне, может, всё-таки нельзя жениться? — с надеждой спрашиваю я у заместителя. Азуле выпадает в осадок во второй раз: — А вы не хотите замуж, месье Дарси?! — Не о-со-бен-но! — срываясь на шепот, отчаянно шиплю я, но меня нежно обнимает Макеев: — Стари-и-ик, накажу-у-у! — Угроза при представителе мэ… — мне ласково зажимают рот. — Он хо-о-очет, месье! Хочет! — Свят выразительно смотрит на Азуле. — Он просто разнервничался. Разве документы не подписаны? У беременных постоянно меняется настроение! Ай! Я с удовольствием пинаю альфу в лодыжку. — Решение принято вами добровольно или под давлением ответственности за будущего ребёнка? — по-отечески строго вопрошает меня Азуле. — Вы полагаете, что он мог бы МЕНЯ заставить против моей воли?! Ха! — я искренне оскорблён. — А дитё поднять, поверьте, я и сам бы был в состоянии. Не-е-ет… не смогу! — я, тяжело вздыхая, окончательно расписываюсь в полной своей капитуляции. — Похоже… это всё-таки любовь. Вместе с тем, как мы покидаем мэрию с обескураженным Азуле, на дверях вывешивается табличка, что двадцать третьего ноября будет проведена регистрация Анри Роше и Владмира Радова, а так же Святослава Сергеевича Макеева и Лероя Дарси, уроженцев таких-то краёв, таких-то родов занятий, такого-то статуса, возраста, места проживания, жалко без группы крови и любимых увлечений. Оказывается, у замороченных французов это делается испокон веков за десять дней до регистрации, чтобы оповестить всех и вся о «редком и великом» торжестве, и узнать о возможных причинах, почему этот брак не может быть заключён. О-хре-неть! Я полагал, что муки мои на сегодня закончены. Мне даже дали на лавочке в парке мэрии помёрзнуть, а потом произнесли слово «примерка». Убежать, конечно, шансов не было! Меня затащили в милый салон-ателье, и пока я в полустолбняке перед гневной истерикой лежал на мягком диванчике, мои спутники с воодушевлением занялись своими нарядами, которые, оказывается, уже были давно выбраны и в заказном порядке подогнаны по фигурам. Я полюбовался сыном в ослепительно-белом костюме с набивным рисунком в виде лилий, декорированным жемчугом, мехом норки и белой замшей, Роше в тёмно-синем смокинге от Кардена, и, конечно, Святом — блистательным мерзавцем в ослепительном чёрном строгом костюме-тройке Коко Шанель. Я пускал слюни на жемчужно-серую модель от Гермес, в тон моих глаз, в котором, если бы не «интересное, папа его, положение», я бы смотрелся сногсшибательно. Зауженный, стильный, в нём я был бы упакован на миллион франков. Наконец владелец ателье, — милейший пожилой омега Луи Бронже, — направился ко мне. Все члены моей семьи со странной серьёзностью на лицах замерли. — Ну и где мой чехол для танка? — уныло и мрачно поинтересовался я. — Надо же разбавить эту тошнотворную атмосферу всеобщего ликования. Да-а-а, смотреть на свадебные фотки мне придётся с литрами сердечных капель. А вы все просто супер! Обзавидоваться и сдохнуть! Бронже действительно вынес чехол на молнии с какими-то ещё не снятыми бирками. — Месье Макеев! Он только сегодня пришёл, ваш заказ! — торжественным тоном объявил омега и начал вынимать костюм из чехла. Я закрыл лицо рукой, но, услышав тихий свист Анри, тут же жадно посмотрел: надо было быть слепым, чтобы не оценить тончайший бельгийский кашемир Сабаль самого высокого качества. Цвет превзошел все мои ожидания: шерстяные нити дорогих оттенков серого — от речного перламутра до серебряного — играли переливами, и ткань сверкала уже сама по себе, без декора. Свят знал, что я терпеть не могу все эти бисеринки-бусинки. Двубортный пиджак был сшит достаточного узко в плечах и спине наподобие баски, а спереди скроен так, что полы немного клешились по большому животу от груди, выгодно скрадывая мою оплывшую фигуру. Жилет был тоже великолепен, более тёмный, украшенный жабо из строгого кружева и кожи, который ниспадал до верхней части живота, опять же визуально его скрывая. Ноги, слава Богу, у меня остались длинные и стройные, поэтому на брюках с заниженной талией сделали широкий мягкий поддерживающий пояс, как на любой модели для беременных омег. Когда я, не дыша, с помощью Бронже облачился в это произведение искусства, онемели все. Я и так-то, скромности ради, был недурён собой, но сейчас я выглядел, как беременный сказочный принц. К костюму прилагались мягкие мокасины цвета маренго и атласные перчатки жемчужно-серого цвета с отделкой из кожи и вышивкой серебряной нитью. Свят показал мне лайки и правой, и левой, и ногами. Мирро разревелся от счастья, а Роше снова тихо присвистнул. — Как… вы угадали с моими размером и мерками?! Как?! — выдохнул я наконец, оглаживая свой прекрасный наряд, боясь примять или сделать затяжку. — Ваши спутники, месье Роше и месье Макеев, — омега забавно делает ударение на последнее «е» в Святовской фамилии, — дали все мерки с анатомической точностью. — Действительно, личный омеолог и персональный секс-маньяк! — простонал я и мягко улыбнулся. — И всё-таки… спасибо! В таком убранстве как-то и пребывать неловко. — Так, свадьба… всё-таки будет, любовь моя? — шепчет мне на ухо русский бес. — Ты — крышесносный во всём этом! Даже не верится, что МОЙ! — Думаю, поздняк уже метаться, ты меня завоевал по всем фронтам. Сдаюсь на милость победителя! — меня осторожно целуют в уголок рта. — Ну-ну! — Старик, когда это ты стал таким чопорным? — Не выражайся! — рычу я упрямо. — Даже в омежьем свадебном костюме за «охренеть, сколько денег», я всё ещё остаюсь альфой. — Альфой, конечно, альфой! — мне целуют шею и получают по собственной, уворачиваясь со всё той же нагловатой усмешкой и целой оравой весёлых бесенят в глазах.
