Истинный облик Лероя Дарси

      Памперс я поменял, дочку засунул в милый розовый костюмчик, расцеловал, предложил разжёванный за четыре дня саднящий сосок. Кроха тут же жадно захватила многострадальную часть тела и зачмокала.       — Блин, как же вы с отцом-то похожи! — проворчал я несердито.       Ночью Свят ходил за бутылочкой с питанием, мне показалось, что Макс мною не наелась. Роше посоветовал мне пить больше тёплой жидкости, есть супы на мясном бульоне (я их «терпеть-ненавижу») и грецкие орехи. Девочка уснула на моей груди, я бережно уложил её в кувез-люльку и прикрыл лёгкой простынкой.       До люкса Лу я дошагал вполне бодро. Под дверью изнывал, ждущий уже не один день аудиенции, старый Амальо. Я, пройдя мимо его носа просто без объявлений, толкаю дверь и вхожу.       — Пожалуй, сначала мы профинансируем строительство реабилитационного… — Луиджи в своей коротенькой рубашечке и шортиках сверкает обтянутой попой, зависнув перед скайпом ноутбука. Рядом Фаби на руках покачивает крупного младенца. Спина беты прямая и ровная. Отросшие тёмные волосы собраны в коротенький хвост у основания шеи.       — Картина маслом! Лу, ты к ребёнку, вообще, хоть пальцем притрагиваешься? — строго спрашиваю я. — Привет, Малыш!       Нери едва кивает. Дарий на его руках кряхтит.       — Дай-ка! — после моей Дюймовочки пухленький сынишка приятно тяготит мои руки. — Да-а-арий, пирожочек мо-о-ой! — на меня внимательно смотрят тёмно-серые глазки. — Фаби, прекрати князя баловать!       — Я с ним всю ночь проскакал! — обиженно кричит Луиджи и подбегает ко мне. Вижу голубоватые тени вокруг зелёных глаз и безотчётно целую его с нежностью в нос.       — Не дуйся, котёнок! А, что, ночью спал плохо? Животик? — мы с Лу живо обсуждаем дитячьи дела, а Нери в это время что-то отправляет по почте.       У меня остаётся лишь пара дней, скоро Луиджи увезёт в Андорру и сына, и… его… Я оглядываюсь на Фабио. Юноша прибирается на пеленальном столе. Все движения чёткие и изящные, словно он на светском приёме, а не в больничной палате.       Лу ловит мой тоскливый долгий взгляд:       — Лер, этот сарыч всё ещё под дверью?       — Да!       — Я выйду! — омежка мудро и дипломатично покидает палату, давая мне возможность побыть с бетой наедине.       — Малыш…       — Лер, не надо! — горечь в его голосе плещет через край. — Я с ума схожу! Хватит! — Фаби закрывает лицо ладонями.       Я кладу Дария в кроватку и подхожу к юноше. Касаться его нельзя и не дотронуться нереально.       — Малыш.       Он бросается мне на шею, пряча на груди мокрое от слёз лицо. Я обнимаю, глажу по длинной красивой спине.       — Господи! Как же я перед тобой виноват, мой ненаглядный… Но выбор сделан. Я мучаю тебя? И тебя, и себя… Мы скоро расстанемся. Думаешь… мне легко тебя терять… отпускать… вырывать из сердца?!       — Это нечестно! Будь я омегой, я свёл бы тебя с ума запахом! Зов природы стал бы нашим оправданием! Свят же именно так тебя забрал у меня… Ты не выбирал ЕГО, ты… хотел меня! — юноша почти задыхался.       Мы говорили вполголоса, чтобы не разволновать Дария в кувезе. Но горячий горестный шёпот темноволосого красавца вынимал мне душу.       — Малыш, прости. Будь я сильнее…       — Лер, любимый мой, не надо быть сильнее… Я должен был… нет! Я не сделал бы ничего, чтобы ты растерялся… Мне больно от того, что я не представляю себя без… тебя!       — Да, говори! Кричи! Накажи меня побольнее, Малыш! — он так податлив в моих руках, так искренне нежен, мой мальчик.       Я должен его отпустить, просто разжав руки, чтобы не стать предателем и лицемером в глазах другого дорогого человека. Ведь Свят промолчит, не скажет ни слова, но я не смогу потом… снова лечь с ним в постель, как ни в чём не бывало. Я исчезну, как сейчас хочет исчезнуть Пай.       Фабио резко отстраняется.       — Ты всем боишься сделать больно, всем… кроме меня.       — Ох, нет! — я ловлю руками воздух, а бета подходит к ребёнку и склоняется над кроваткой. — Вот в нём, в части тебя, Лер, теперь будет сосредоточена вся моя жизнь, все чаяния мои… Но, когда наш мир будет неизбежно рушиться, и на краю обрыва нас снова сведёт судьба…       — Я буду стоять там с дочерью на руках и со Святом за спиной, Малыш, — грустно шепчу я, пряча глаза.       — Ты хотел бы, чтобы так было, любовь моя! Но твои руки могут оказаться пустыми, а спина незащищённой! — с отчаянием отвечает Фаби, так он ещё не унижал себя передо мной. Как же мне горько и стыдно!       — Тогда… — я накрываю юношу собой. — Тогда… мы упадём с этого обрыва вместе, Малыш… Обе…щаю…       Нери целует меня в ладонь, а я его в грациозную шею.       — Amore mio… il respiro è il mio… la mia follia… Если позовёшь, я приду в любое время дня и ночи, — шепчет мой прекрасный итальянец.       А я не знал, что сказать. Достоин ли я такой жаркой и бескорыстной любви?! Я клялся и уверял, что принадлежу Фабио Нери, что моё сердце выбрало его. Я — лжец! Я наметил путь, выгодный прежде всего для себя. Я не подумал о разбитом вдребезги хрустальном сердце моего мальчика. Какое счастье мне полагалось, если…       — Лер, прости, я не хотел! — прошептал бета, целуя мою руку. — Не надо… винить себя, и не бойся за меня. Я устою, и тебе упасть… не позволю… Теперь просто уходи к нему!       Да, что мне ещё остаётся, чтобы не сгореть со стыда?       За дверью подпирает стену омега с длинными сооблазнительными ножками. Лу внимательно всматривается в моё лицо, потом открывает рот, чтобы изречь что-то, но из палаты вылетает Фаби, хватает меня за шею… за голову и впивается в мои губы отчаянным сладко-горько-солёным поцелуем, расписываясь в своих тоске и беспомощности, но не в безвольности, не в малодушии, не в… Я отвечаю, захлёбываясь его нежностью, я не должен, но Фаби так безрассудно милостив ко мне, что опять весь удар берёт на себя.       Луиджи смотрит жадно, как ребёнок с несформировавшимися чувствами, облизывает губы. Он тоже имеет право закатить мне скандал, велеть оставаться рядом с собой и Дари. Наконец напившись досыта этого прощального безумия, Нери вырывается из моих объятий и бежит прочь с пылающими щеками. Я застываю с руками, сжатыми в кулаки.       — Лу, котёнок, скажи, ПОЧЕМУ?!       — Интересные вопросы! Почему так больно, Лер Дарси? Ты слишком хороший и честный мужчина. А так не может продолжаться вечно и со всеми. Фабио тебя любит, и ты его, без сомнения, тоже. Почему… вы не можете быть вместе? Ты слишком хороший и честный человек. Почему… ты не выбрал его, Лер? Был бы ребенок от Свята… и…       — Я не смог бы лавировать между этими двумя людьми, не ранив обоих, котёнок. Не поранив всех вокруг! Больше всего на свете я не хотел причинить боль Фаби. Я выть на луну хочу! Я жалею, что…       — Родился на свет? — жёстко спросил князь и скрестил руки на груди. — Самобичевание, конечно, снимает часть вины, но тебе себя упрекать не в чем. Это я подсунул тебе Нери, на сто процентов зная, что ты утонешь в нём. Свят попытался тебя оставить, но не смог… Господи, я понял! А ты, разве нет? Именно тогда на Доране тебе пришёл на помощь ангел Фаби, чтобы ты не сошёл с ума, не изменил себе и проверил свои чувства. Он ощутил тебя под пластами земли и помог спасти!       — Ничего ты не понял, котёнок! Ты привык не усложнять своё мнение эмоциями. Он так долго убегал от меня, словно знал, что рядом со мной его не ждёт ничего хорошего. Я загонял его в угол, твердил о любви, я заставил его поверить… и полюбить… Я — чудовище, Химера, так просто меняющая свой облик!       — Тогда в чём же дело? Не хочешь обижать Фабио, разрушай надежды Макеева! — зло бросает омега.       Я опускаю голову. Надо рубить с плеча и с широко открытыми глазами.       — Помоги мне, Луиджи, ваша светлость, помогите мне! — я сгребаю рубашку на груди. — Это теперь в ваших силах! Фаби тебя любил, боготворил… так сделай так, чтобы он нашёл в тебе своё потерянное счастье. И береги нашего Дария… Понадоблюсь — ты только позвони.       Я быстро возвращаюсь в свою палату, уже по дороге слыша пульсирующий крик дочки. Макс задыхалась, закопавшись в чёртовой пеленке. Около носа и ротика пузырилась пена. Я схватил её на руки, вытирая личико, умирая от страха, нажал кнопку вызова врача. Будь ты проклят, старик, всё пытаешься что-то ещё выгадать и удержать? Кроха прерывисто дышит, постанывая, я до крови прокусываю губу:       — Прости, моя малышка! Прости меня, дурака! — утыкаюсь лицом в ее животик. — Я больше никогда не оставлю тебя так бездумно!       Вбегает Роше и педиатр, почти выдирают ребёнка из моих рук. Я хрипло объясняю, что случилось.       Анри трогает мой лоб:       — Ну-ка ляг, тебе, знаешь ли, тоже нельзя так нервничать!       — Я чуть её не угробил, Роше! И всё потому, что мне приспичило ещё раз потешить своё самолюбие! Чёрт меня подери! — рычу я, меня укладывают на постель почти силком.        — Да успокойся, ты успел к ней вовремя! Максин отделалась легким испугом, судорог нет, синевы нет, дыхание уже выровнялось! Потом сердечко проверим! Младенцы крепче, чем мы думаем. А твой ещё и альфа! Лер?!       Я отворачиваюсь к стене без сил. Я устал. Сон обрушивается внезапно, как мгновенная инъекция седативного в кровь. Я не слышу встревоженный голос Свята, не ощущаю его тормошения.       Когда возвращаюсь в реальность и тру воспалённые глаза, Макеев кладёт мне на руки нашу голодную девочку.       — Выругай меня…       — …       — Наори!!!       — …       — Сделай… что-нибудь, чтобы я…       — Ты просто устал, Лерк. Я… всё понимаю. Мой крик ничего не решит, не облегчит твою боль. Бог намекнул нам, что очень легко может наше счастье отобрать. Мы сами… за него в ответе. Мы сами, старик.       Кормлю дочь, а сам прячу мокрые глаза. Свят сидит рядом, вперив ясный взор куда-то себе под ноги. У меня из груди рвётся отчаянный крик: «Не смей так просто меня прощать! Не балуй меня такой милостью! Я тоже боюсь тебя потерять!»       — Ты… меня любишь, старик?       — Да! — отвечаю резко и не думая.       — Можно… не так яростно мне признаваться?       Я выкраиваю из кривящихся губ полуулыбку.

***

Мне чувств своих к тебе не изменить, И «да» моё меня не оправдает, Ведь чтобы прекратить тебя любить, Мне собственное сердце помешает. На тысячу осколков разлечусь, И каждым сам себя до крика раню, И чувствовать я боль не перестану, Пока разлукой я не излечусь. Забыть тебя пытаться я не буду, Снег заметёт вторую цепь следов, Свою тоску мы не покажем людям, Расстанемся без пары тёплых слов… Зачем они?! Когда в руках до дрожи, Твою ладонь пытаюсь я согреть! И вряд ли время мудрое поможет, Мне без тебя… с одним крылом… взлететь…       Андоррцев провожали без пафоса и прессы. Утечки информации, что во Франции родился альфа-наследник маленького княжества, стараниями Роше и персонала клиники не произошло. Я от всей души расцеловал своего сынишку, потом Луиджи. Фабио с чемоданами держал двери и поглядывал на часы в опасной близости от меня. Появившийся в последний момент Майлз в строгом элегантном костюме, который трещал по швам на могучей фигуре, забрал у итальянца багаж и подошёл ко мне.       — Всё норм, Лер?       — Ты уж за ними пригляди, громадина! — как-то бесцветно прошу я. — Лу уже рвётся в бой, а Фаби…       — За Фабио не переживай, он сильный мальчик! Хотя… я его понимаю, как никто другой. Лу — учёный. Поясняю ситуацию, Лер: его светлость будет пропадать в исследовательской лаборатории Центра, а за сынишкой присматривать будет рать нянек с Нери во главе.       — Верю, — мрачно салютую уже знакомому солдафону из охраны Сесилиа. — Чего он так масляно лыбится?       — У тебя на груди в районе сосков два пятна от молока! — Майлз почему-то краснеет. — Ты — просто монстр ответственности! Уж грудью-то можно было и не кормить!       — Три месяца хочу продержаться, в моём молоке, говорят, много чего полезного для иммунитета ляли.       — Мне Свят втихаря скинул фотку вашей принцессы. Хорошенькая и крошечная!       — Отко-о-ормим! Чё, зря у меня старший сын — шеф-повар? А Макеев по уху за рассылки получит! Кто ж дитё так рано показывает?!       — Он мне только! Не ругайся! — горячо вступается Майлз. — Я ж для вас не чужой человек!       — Это точно секс-террорист номер два! — вздыхаю я.       Майлз молчит, он без кровоточащих ран покинул моё сердце, оставив лишь добрые воспоминания о заботливой нежности. Мулат наклоняется под мрачным взором Макеева и целует меня в щёку.       — Не молчи, если потребуется помощь, Лерк! Мои и Нери контакты у тебя есть. И господин Сесилиа относится к твоей семье по-особенному.       — Спа…сибо! — голос почему-то дрожит. Следующим подходит Фабио, протягивает руку, поджимая губы. Мы разговариваем без слов глазами и посылами сердец. Я незаметно поглаживаю длинные красивые пальцы беты.       «Я… постараюсь вспомнить, как жил без тебя, Лер Дарси…»       «Вот и умница!»       «Ты… всё равно когда-нибудь посетишь Андорру…»       «Да. Я не… буду пытаться тебя забыть, Малыш…»       «И я… не смогу…»       Свят кладёт мне на плечо большую тяжёлую ладонь, и магия ментальности исчезает. Фаби растерянно позволяет мне себя легонько поцеловать в висок.       — Удачи, Малыш! Не балуй сильно Луиджи, а то совсем про отцовский долг забудет! Дари знает и любит твои руки и запах.       — Да. Тебе тоже… всего самого важного в достатке, Лер. Про…       — Эй, Фаб, ну чего застряли?! — капризно кричит из лимузина Лу, но мне кажется, что его вмешательство не случайно. Он не даёт Нери сказать «прощай», за что я глазами его благодарю.       Хотя попрощаться надо… Я с минуту стою потерянный, ещё не отпустив Фабио и удерживаемый Святом. Потом прохладные тонкие пальцы выскальзывают, и искусственный, но всё равно любимый запах беты начинает удаляться. Механически и лирично машу рукой тонированным стёклам машины.       — Лер?       — М-м-м-м?       Макеев осторожно разворачивает меня к себе:       — У вас обоих начинается новая жизнь. Я даже не знаю, кому… будет тяжелее.       — О чём ты? — я выныриваю из отупелого состояния. — А… не бери в голову. И вообще, мне в душ надо, а то через полчаса Макс кормить…       Макеев меня обнимает, как ребёнка, я строптиво рвусь в сторону. Он думает, я сейчас начну распускать сопли? А вот хрен вам, уважаемая публика! Дарси поплачет без свидетелей и утешающих. Я ухожу настолько быстро, насколько даёт ноющий шов на животе.       Дочка уже фестивалит в кроватке, хаотично взмахивая ручками и ножками. Глажу по круглой головёнке с золотистым мягким пушком, прошу немного подождать…       У папочки хандра разрывает сердце…       В душе оседаю на гладкий белый кафель, сначала дрожу, как в ознобе, потом даю волю скупым мужским слезам. Делаю всё беззвучно, ибо знаю: под дверью душевой подпирает стену Свят. Он чувствует всё, что со мной творится, и просто даёт мне возможность побыть одному. Через десять минут осторожно высовываю голову в палату, смотрю вниз, на меня с пола мрачно глядит муж.        — Лерк, может, хватит себя рвать на куски? Мне уже самому крайне тошно, словно я испортил тебе всю жизнь. Я хорошо осознаю, что взял тебя практически силой и…       — Не мели чушь, муж! — устало говорю я. — Хрен бы ты меня взял, если бы я не позволил. Надоело повторять. Я, как-никак, не слаб физически, и кровь тебе пустил не раз.       — Лер! — меня обнимают за торс, осторожно, чтобы не потревожить шов. — Я очень сильно тебя люблю. Я знаю, сколько людей испытывают к тебе те же чувства.       — Свят, мне жаль. На данный момент я веду себя честно, мне реально больно, мне… хреново. Фабио Нери — это не ты, не Майлз, не зеленоглазый омежка, он…       Макеев резко встаёт: его глаза начинают блестеть от гнева.       — Я буду защищать своё. А ты — мой!       — Да твой я! — меня пошатывает. — Имеешь полное право на меня, только вот… — смотрю на супруга с прохладой, — …совсем уж бесправным меня не делай!       Свят остывает, быстро обнимает меня снова:       — Прости, старик, крышу иногда сносит. Ты у меня красивый! Думаешь, легко видеть, как на тебя пялятся и вешаются все статусы? Так и хочется… каждому по статусу настучать! — рычит Макеев.       — Нашёл Сокровище Инков! На себя посмотри! Идёшь за тобой — и постоянно на чужой слюне подскальзываешься. В общем, харе, муженёк, нам друг друга нахваливать! Дочку кормить пора.       Я усаживаюсь с Макс на руках, грудь она хватает сразу же, как бульдожка, не заботясь о правильности, молоко сосёт пополам с кровью. Я прикусываю губу и ловлю себя на том, что испытываю удовольствие мазохиста, пока мне заживо отъедают соски. Мы со всеми медбратьями и врачами честно пытались научить эту леди правильно присасываться. Куда там! Ор выше гор! Причём не писком, а нехилым басом!       Свят, жалея меня, целует в колено:       — Ноги помассировать?       — Не сейчас, тц-ц-ц! Макс, ну детка, что ж так неистово-то!       — Терпи, я потом залижу! — шепчет русский бес.       — Хрен тебе!       — Могу и там, если хочешь…       — Озабоченный…       — Хочешь, я тебе во всех физических характеристиках разложу, сколько времени я уже томлюсь без секса? — рычит альфа, покусывает моё бедро чуть выше колена, потом проводит по коже языком.       — Скажи в терциях? — я щурюсь.       — Садю-у-уга! Люблю… сожрать уже готов без хлеба и соли!       Уже ночью над ухом я услышал тихий святовский шепот:       — Триста одиннадцать миллионов сорок тысяч терций. Это если взять полных два месяца по тридцать дней. А сколько ещё ждать?       — Столько же.       — Да ну на…!!!       Злобно скалюсь и тут же как-то умиротворённо вздыхаю. Этого тяжелобольного до сих пор не смогли вытурить из моей палаты: спит на соседней койке, ночью подскакивает к ребенку, зная, что я ещё не мобилен. Бегает полуголый за питанием, пугая омежек и сотрудника детской кухни. Последний раз медбрат сказал, что смесь нам просто принесут, чтобы я не выпускал самца из палаты.       — Макеев, ты понимаешь, что я старше тебя на десять долбанных лет??? На фиг тебе такой… м-м-м-м … нгхм-м-м-м…       Далее непереводимая игра звуков… Свят нависает надо мной, как волна, запечатывая мой рот надолго…

***

      — Хде… мой… ребёнок?! — ору я на весь особняк. — Её кормить пора!       Найти Максин в кроватке можно только ночью, а днём она объект всеобщего обожания и ручного ношения. Месяц всего прошёл, а она уже знает в лицо каждого члена семьи и для каждого у неё своя гримаска. И только для папочки секс-террориста — это светлая нескончаемая беззубая улыбка. Со мной дочь мила, сосредоточена и спокойна, любит мои руки, я ей постоянно что-то показываю. Улыбается только по утрам, или когда я ору на Макеева. На руках Мирро и Пая это кокетливое гуление, на руках Рыжика — громкий писк, на руках Роука кроха замирает и хмурит бровки, но не боится, а разглядывает. Старина Ланс — любимый инструмент, который издает сотни точнейших звуков. Когда Максин попадает к Роше, она спит, вот просто закрывает глазки и задрыхивает, причём в любое время дня и ночи… даже если прошло всего двадцать минут, как она проснулась. Анри выручает и ночью, и днём. На руках дока моя леди спит даже в гостинной, полной болтающего народа среди бела дня.       В основном ребёнка из кроватки воруют мои сыновья и Роук, а в настоящий момент я точно знаю, что Мирро и Свят в ресторане, Пайка — на собеседовании в Париже, Руж и Роше на работе… Из кухни выглядывают Роук и Пэтч с бутербродами во ртах, слава Богу, у сына появился аппетит. Они разводят руками. Бегу в оранжерею. Твоего ж папу! Уже по дороге слышу птичью какофонию в исполнении Полански. Эта сволочь в моём кресле раскачивается с Макс на руках и распевает ей на все голоса. Пришёл, видите ли, на обед, и не удержался!       — Ланс! Ты чего, как дитя малое? Мне ж кормить пора!       — А, мы заигрались! — жандармейский вручает мне дочь, у которой памперс аж чирикает не хуже воробья.       Максин тут же тянется к моей груди. Ла-а-адно, покормлю, а потом перепеленаю. Ланс освобождает мне кресло, я удобно заваливаюсь на один бок, прикрываюсь лёгкой пелёнкой… Ну, простите, такой уж я стеснительный уродился!       Полански пилит меня взглядом:       — Кто бы мне сказал, что из тебя выйдет такой ответственный папашка, поднял бы на смех. Она — чудо!       — Чудо! — я коварно улыбаюсь. — Ещё раз без спросу возьмёшь чудо из кроватки, заявлю на тебя. Я на всех заявлю! Родной отец не знает, в какой части дома его дочь! Мне что теперь, ни в туалет, ни на кухню, ни на воздух не выйти?!       — Она — первое долгожданное дитё в доме! Не ворчи! Скоро, вон, Пэтч у Роука родит. Кстати, что молодым на свадьбу подарим?       Тема для меня, неработающего, больная дальше некуда! Пожимаю плечами. Максин отчмокивается от соска и спит, свесив на бок головёнку. У меня ребенок! У МЕНЯ ДОЧЬ!       — Ланс, а вы с Рыжиком как?       — А что мы? Реверса нет, у него альфа-гены сильнее, чем у остальных. Пожениться не сможем! Яйцеклетки не созревают, — Полански стоически усмехается. — Я счастлив, что он у меня есть, Лер! Что мы спим в одной постели.Что он позволяет мне всякие непристойности. Что он просто рядом. Была… у меня семья… Я — законно разведён. Сын уже взрослый, мне с ним даже видеться не позволяли. Он… меня и не помнит, скорее всего. Руж хакнул их камеру слежения при входе в дом. Я иногда смотрю на своего ребёнка, идущего в колледж. Мой супруг нашёл себе знатного толстосума и теперь вьёт верёвки из него.       — Ты был плохим мужем? — спрашиваю я тихим голосом.       — Я был полицейским со средним доходом и опасной работой. Меня приходилось часто ждать дома. Алекса это не устраивало. Были любовники. Я прощал, пока… одного из них не погнал в чём мать родила из дому. Омегу выпорол и отодрал во все места. Ему даже понравилось, но потом Алекс снял «побои» и заявил о домашнем насилии. Развод и лишение прав на сына. А теперь у меня есть мой Рыжик и новая жизнь.       — Я за вас спокоен и рад. Но про Макс повторять не буду!       — Прости-прости, всё понял!       Полански уходит, а я задумчиво качаю дочь. Сколько я ещё не знаю про членов своей большой семьи? Что ещё мне вскоре откроют в очередной доверительной беседе? И ещё… что за подозрительный не цветочный запах исходит от моей доченьки?