Истинный облик Лероя Дарси

      Пай мне отзвонился и сказал, что сходил на новогоднюю вечеринку в свой отель, которую щедрая дирекция устраивала для персонала в пятницу тридцатого декабря. Кадровый работник, сделавший сыну устное приглашение, посоветовал не отказываться, так как это мероприятие позволило бы месье Лимму поближе познакомиться с коллективом в непринужденной обстановке. Пай пошёл. По усталому, слегка охрипшему голосу зайки я понял, что погуляли в целом неплохо.       Сын сообщил, что будущие коллеги милы и остроумны, очень вежливы и… среди них помощником администратора оказался его «сосед снизу» — Тьерри Бонне. Я насторожился, помня краткое и настороженное резюме, составленное Святом по этому типку. Пай меня тут же успокоил, сказав, что Тьерри почти не подходил к нему весь вечер, хотя домой они уехали вместе на такси далеко за полночь.       Тридцать первого декабря Престон отсыпался. А после позднего завтрака, приуроченного к обеду, сын сходил в супермаркет, чтобы взять всего понемногу для холостяцкого праздничного стола. Закупая продукты, Пай опять встретил соседа. Альфа сразу просёк, что милашка-новенький собирается праздновать в гордом одиночестве, и тут же предложил свою компанию. Зайка скромно и вежливо отказался, пояснив, что не намерен в ближайшее время вести бурный образ жизни. Альфа осклабился и кивнул, закончив разговор заверением, что «охотно придёт на помощь» в любой момент, когда Престону станет скучно.       Я слушал Пая и невольно представлял себе масляный взгляд наглого мужика на моём сыне. Взбесило не по-детски! Да так, что я, психанув, неудачно откусил зубами заусенец на пальце и «истёк» кровью. Глядя на мой второй перст, облачённый в пластырь, Макеев покачал головой и сказал, что я — мазохист, и покой мне только снится, и что я… Дослушивать критику я не стал, ибо запищала голодная Макс, и мы с дочуркой ушли в спальню кормиться, там же и уснули…       Сон мне приснился поистине странный, если не мистический. Наверняка, опять кристаллы постарались, они ещё те режиссёры-сценаристы! Словно бы я смотрел на всё глазами Престона в квартире на Шанзелизе. Вместе с сыном я мерил квадраты студии широкими шагами, и меня подтачивала тянущая тоска. Я сожалел, что уехал из дома накануне такого праздника, сервировал нарезкой и фруктами небольшой журнальный столик почти плача, и сам еле-еле открыл бутылку шампанского, как-будто ослабел или просто разучился это делать. Дурачок ты мой! Ты же его никогда и не открывал — папаш вокруг хватало, рядом был любимый и сильный человек. А потом вмешалось то, что называют судьбой. Ты перенёс этот шторм и не сломался прилюдно, чтобы никого не расстроить. Ты просто исчез с глаз долой и заточил себя в одиночество в пустой прохладной квартире, хранившей едва уловимый запах жившего здесь недавно Роука.       Дверь перед моим… его лицом распахнулась слишком быстро. Огромные лучистые и влажные глаза Пая тут же заполнились слезами:       — Па-а-ап?! Как… ты тут оказал…ся?! — он перевёл взгляд на сопящий кулёк в моих руках. — И Макся?! А вас Свят отпусти…       — Bonjour, зая! С наступающим! — мрачный рык нагруженного снедью и нашими вещами Макеева за моей спиной расставил все точки над «i» и «ё».       Сзади его уже подпирали не менее упакованные Анри и Мирро. Пока Пай хлопал длинными ресницами, наша компания оккупировала прихожую.       Влад подмигнул ошарашенному братцу:       — Это всё татенька придумал! А альфам ничего не оставалось делать, как подчиниться.       — А… Пап? Почему? — выдавил Престон, вытирая мокрые от слёз щеки.       — Потому, что никто из моей семьи больше не будет тосковать в одиночестве. Никогда! Не стой столбом — возьми сестру, я порядком взмок! В Париже намного теплее, чем в Буживале. Эй? Опять ревёшь? Да что ж такое!       Сына я успокоил минут через сорок после того, как он наплакался, повиснув обезьянкой на мне. За это время Макеев и Мирка вытянули всё из коробочек-баночек, подогрели и накрыли большой стол, а Роше усыпил проснувшуюся от шума Максин. Наконец-то в 20:00 уселись праздновать, выпили и поели вкуснющих лёгких блюд от персонального шеф-повара. Я слямзил глоток шампанского из фужера мужа и блаженно улыбнулся. Жаль, что часть семьи в двух часах езды отсюда, но они не одни, им не будет скучно. Пэтч в силу «положительных» обстоятельств ляжет рано вместе со своим великаном, а Ланс с Рыжиком насладятся тайными ролевыми играми в «плохого и хорошего полицейских».       После съеденного и выпитого всех потянуло погулять по вечернему восьмому округу, тем более, что красота на улице царила неописуемая. Шанзелизе и в не праздничное время был ярким бриллиантом на карте Парижа, а в канун Нового года и вовсе блистал — в оправе причудливых гирлянд, роскошно украшенных улиц, деревьев и чистого, высокого звёздного неба.       Мы гуляли в обнимку по бесконечно длинному, прямому, как стрела, авеню, в шестнадцатом столетии по приказу Марии Медичи превращённому из высохшего заболоченного рукава Сены в изящную аллею, обсаженную величественными вязами.       Пешком мы протопали мимо представительства киностудии «Гомон», которая, в частности, подарила всему миру Фантомаса; прошли возле знаменитого кабаре «Лидо» и одного из самых дорогих русских ресторанов в мире — «Распутин».       Максин спала на моей груди в новомодном «кенгуру», прикрытая моим же полурасстёгнутым пальто, и наяривала соску. Жар отцовского тела надёжно согревал, а стук сердца убаюкивал ещё глубже, и мне было спокойно на душе. Около «Распутина», с разрешения мощного швейцара, переодетого в Деда Мороза, но всё равно похожего на дикую гориллу, мы сделали несколько забавных фото. Из ресторана выскочил разгоряченный злой мужчина, на могучих плечах которого трещал дорогой костюм, а развязанная бабочка болталась на бычьей шее. Очевидно, мужик так кого-то и не дождался до заветной полночи. Его хмельной взгляд зацепился за Пая в короткой серо-голубой дублёнке, отороченной белым мехом, смеющегося и счастливого.       — Лапонька, сладенький, ты чей такой? Ты один? — хрипло проговорил альфа на ужасном французском и словил руку моего сына.       Престон лучисто улыбнулся:       — Не один! Я с семьёй!       — Я приглашаю тебя… вас! Пошли, лапонька! — мужчина потянул Пая внутрь. — Отметим, как надо! Я за всё плачу!       — У нас семейный праздник, и мы гуляем! — Свят уже обнимал юношу за плечи. — На нас, браток, тратиться не нужно! Вы же из России? Макеев Святослав, будем знакомы.       — Рудольф Колмагоров, бизнесмен! — альфа сунул Святу визитку. — Твой… этот лапонька?       — Мой во-о-он тот! — белобрысая сволочь указала на меня и чмокнула губами. — А лапонька — мой сын. В смысле, теперь мой сын.       Меня пристально осмотрели с головы до ног, потом оскалились.       — Ну, браток, не знаю, что и сказать! Тело и лицо зачётные, но для альфы, или ты… из тех самых?       Теперь подхожу я, кладу подбородок на плечо мужа, чуть зеваю и облизываю нижнюю губу:       — Проблемы? — говорю тихим, низким, чуть хрипловатым голосом, от которого у Макеева встаёт сразу же. — Или… это твой знакомый, дорогуша?       — Да нет, ребёнок твой ему приглянулся, а так — земляк он мой.       — А, — коротко подчеркиваю я. — Престон, золотко, иди к брату! Шикарно гуляете, товарищ!       — Не для себя старался! — зубы альфы скрипнули. — Для шалавы одной, пропади он пропадом! Сын у тебя — просто отпад! А глаза-то твои!       — Приятно было поболтать, мы уже уходим! — дочь забеспокоилась в своём гамачке.       — Час до курантов остался! Заходите в ресторацию, а? — почти умоляюще произнес русский. — Когда ещё в Золотом зале побываете?       Пай отошел к Мирро, но тот что-то увлечённо обсуждал с Роше, потягивая кофе из пластикового стаканчика. Со стороны красивой, пушистой, по-праздничному украшенной ёлки у парадного входа в «Распутин» на Престона надвинулась огромная тень. Юноша ахнул, узнавая знакомый запах.       — Иль…я?! Как?       — С наступающим, заечка. Я за вами от самого дома слежу, а подойти не решался. Не утерпел я, прости старого развратника, думал, что ты один на праздники останешься и…       — И приехал?! Ко мне?! — Пай привстал на цыпочки и обнял Ламертина за шею.       Я тронул Свята, заставив оглянуться:       — Ты что-нибудь об этом знал, супруг мой?       — Ни одним отделом мозга! — Макеев вскинул брови. — Илья, сукин сын! Ты чего тут забыл?       — Поехали с нами праздновать? — шепнул Пай русскому в распахнутый ворот тёплой куртки. — Пожалуйста, Иль, ты же с нами? — в глазах юноши заблестела робким огоньком надежда.       — Хоть на край света! — Ламертин указал на припаркованный невдалеке «Фольксваген-минивэн» оттенка кофе с молоком. — Прыгай на переднее, заечка, а я твоё семейство поприветствую.       Мы быстро упаковались в комфортабельную тачку, ёрничая по поводу прозорливости Ильи. Тот скромно признался, что взял такое авто специально. Долетели до дома, как на крыльях. Морозные и взъерошенные, мы ввалились в квартиру. Я всучил Макс Святу и нырнул в ванную, принял горячий душ, переоделся в мягкий домашний костюм и уселся кормить дочь. Илья присел рядом, я оценил то, что огромный человек не курил уже несколько часов.       — Прелестный ребёнок! Ангелочек! — шепнул Ламерт, поглаживая указательным пальцем щёчку девочки. — Ты сделал для Свята невозможное, Лерк. Он и сам не верил, что получит тебя, и что от тебя будет долгожданное дитя.       — Пап! Илья! Новый год! — по широкому экрану плазмы уже пробегала череда поздравляющих политиков и публичных людей, а Шанзелизе накрывал неописуемой красоты купол фейерверков, запускаемых со всех элитных зданий.       Мальчишки громко вели счёт, Максин разоралась, напуганная разноцветными всполохами света, гомоном и треском петард за окном. Илья попросил у меня девочку и, укрыв ребёнка на груди, начал успокаивать ласковым рокочущим голосом.       К нему осторожно подошёл Пай:       — С Новым Годом!       — С новым счастьем, заечка! — альфа замер, но потом нежно принял подставленные для поцелуя губы.       — Спасибо! — мой солнечный сын опять унёсся к Мирро, Святу и Роше, которые палили маленькими фейерверками с лоджии и совершенно по-русски неистово орали «Ура!»       А я и не понял, как уснул в этом радостном дурдоме. Илья перенёс меня на кровать за загородку и положил в кокон моих рук сладко сопящую Макс. Очнулся я от пьяной возни родных, расстилающих по полу футоны. Илья ушёл отдыхать на софу, стоящую на утеплённой лоджии, один футон достался Престону, другой — Мирко и Анри. Свят тут же обнял меня сзади, обдавая хмельным ароматом, потихоньку ощупывая мой поджимающийся зад.       — Ты — аферист, Лерк! Это ведь ты… позвал Илью? Ну скажи, что не ты? — шепнул муж. — Пай… решил?       — Ничего мой зая не решил! — выдохнул я в полусне. — Я отправил Ламерту простое «смс»: «Твоё внезапное появление его очень порадует, старик!»       — И всё?       — И всё. Я не хочу видеть печаль Пая.       — Илья на пределе. Влетит ему за новогоднюю самоволку!       — М-м-мм-м… Я… ему доверяю…       — Спи, мой ненаглядный! — меня несильно кусают за шею, зализывают, целуют.       — Макс… скоро кормить…       — Я разбужу. Через час или полтора?       — М-м-м… Хм-м-м… Час…       — Ну всё! Отдыхай! — вот кожей чувствую, что Макеев лежит и смотрит на меня, поедая взглядом.       Любит… До крайнего нерва… До дрожи… Всего — от макушки до пят…       — С Новым Годом, Лерка моя! — и обжигающий поцелуй горячих губ смыкает мой рот на пару нескончаемых секунд.       К Илье осторожно подбирается Пай, его тут же сгребает сильная рука и укладывает на себя:       — Не спится, заечка?       — Нет… как раз очень хочу спать.       — А ко мне чего же пришёл?       — Я никого не ждал. Не ждал такого подарка! Такого чуда! Сначала папа с семьёй, а потом ты! Я счастлив, понимаешь?       — Так и должно быть, заечка, — Илья проходится подушечкой большого пальца по полным Пайкиным губам. — Ты… такой красивый… ласковый…       Престон прячет алое лицо в старый серый колючий свитер, жадно вдыхает острый мужской запах, впитывая кожей ласку большой ладони взрослого человека, поглаживающего его спину и поясницу, и… отрубается.       — Ты… же ещё ничего не решил, зая, а я просто опять украду твои нежность и тепло. Прости!

***

      Ламерт уехал под утро, его проводил Макеев, и они о чём-то еле слышно шептались в прихожей. Пай так и спал на лоджии, заботливо укрытый пледом, даже не подозревая, что ради пяти часов с ним был проделан двенадцатичасовой несанкционированный перелёт туда и обратно. На запястье моего сына красовалось великолепное творение швейцарской фирмы «Убло» — наручные часы на тёмном ремешке, инкрустированные аметистами.       Пока Свят секретничает с Ламертом, быстро набираю до боли значимый номер.       — Пронто, Лер. С Новым годом! — усталый тихий голос заставляет низ моего живота жарко пылать.       Я облизываю губы:       — И тебя, малыш. Разбудил?       — Да. Но… я уже давно лёг. Лу всё ещё отжигает на приёме, а я устал.       — Дари… рядом?       — Угу, — я ясно вижу смущение точёных скул и блеск янтарных глаз.       — Поцелуй его за меня.       — Да…       — Ты как? Прости за этот звонок…       — Нормально. Если честно, я… его ждал! Очень сильно… ждал.        — Я у Пая на Шанзелизе с половиной семейства.       — Здорово, вы молодцы. А Макс?       — Я её совсем замучил.       — Участь всех твоих детей.       — Это камушек в мой огород?       Его тихий грустный смех…       — Лерк, не…       — Прости, малыш…       — …       — …       Мы молча говорим о неисчезнувших чувствах. Мы оба… Я — лжец!       Когда вернулся Макеев, я притворяться спящим не стал, дал ему власть поприставать, ощущая задницей могучий супружеский стояк. Потом рассказал, что звонил Фаби и Лу, чтоб поздравить их с праздником.       Свят поцеловал меня в уголок жёсткого рта:       — Грустишь… старик?       — Наверное, да. Они ведь тоже часть моей семьи. Дарий от меня далеко. А Лу, маленькая засрань, всю заботу о младенце сгрузил на Фабио.       — Но ему же не в тягость? Нет! Лапочка заботится о твоём сыне, как о родном, и это приносит ему радость и облегчение. Участь беты в семье невесела! А с характером и великодушием Лапочки… — Свят уложил меня себе на плечо, обвёл пальцем кайму губ, брови, глубокую хмурую морщинку на лбу, скулы и линию крупного прямого носа с небольшой испанской горбинкой. — Я… когда сбежал с Дорана, был готов к тому, что ты меня не простишь. Я мучительно думал, что я смогу сделать, чтобы ты опять стал моим. И нехорошие мысли меня посещали.       — Это какие? Я и так пленник положения без прав и…       — Сейчас это не так! Ты волен поступать, как хочешь, идти, куда хочешь, и говорить, что вздумается. Кроме…       — Я не могу быть рядом с Дари и его прекрасным нянькой. У Фабио вряд ли сложится личная жизнь, если он растворится в ребёнке.       — Это его выбор, Лерк! — вдруг жёстко произнёс Свят. — Нери очень красив и умён, куча альф валялась бы у его ног, если бы он пожелал. Но Фаби упрямо любит моего мужа! Чем ты его покорил, старик?       — Я его извёл своими домогательствами, практически приручил, а потом… велел уйти! Мне легко признать то, какая я сволочь.       — Ты… можешь… позвать своего итальянца, — как-то глухо сказал Свят.       — Предлагаешь спать с Фаби, а потом принимать твои ласки, как ни в чём не бывало? — мои серые глаза недобро сузились. — Я не настолько сволочь, Макеев! Я обещал ему, что мы будем вместе, и слова не сдержал.       — Се ля ви.       — Невесёлое «се ля ви», когда…       — Все не могут быть счастливы, Лерк! — крепкий поцелуй смыкает мои губы. — Ты всегда себя изгрызаешь, когда дело касается янтарных глаз прекрасного беты. Знаешь, тебе досталось не меньше, чем Нери. Могу сказать одно: хорошо любить самому, но знать и ощущать, что сам любим — это наивысшее счастье на Земле. Фаби и тебе достаточно просто пожелать быть вместе, и ни одна сила в мире вас не удержит.       Я вздохнул. Действительно, что проще? Мы любим друг друга. Но есть ответственность, семья, долг перед мужем и дочерью. Есть человек, который принёс мне клятву верности и терпит все мои номера. И есть преданный тоскующий мальчик, который ни в чём не виноват, но при этом не может быть счастлив из-за МЕНЯ. Господи, сколько я ещё буду думать о себе и о Фабио Нери?!       Зачмокала в переносной люльке Максин, Макеев хотел встать, но я его остановил. Поднялся сам, поменял малышке памперс, укутал в байковую пелёнку поверх ползунков, приложил к груди. Девочка сосать не торопилась, смотрела на меня круглыми большими глазёнками. Я погладил пухленькую щечку, под нижней губкой-малинкой, вдохнул чистый молочный детский запах.       Сзади обнял Свят:       — Я тебя люблю! И хочу, чтобы ты был спокоен и счастлив, Лерк.       — Спасибо. Мне почти стыдно. Я потребляю всеобщую любовь, а сам…       — Ты дал кусочек счастья Паю, старик. И Илье. Тебе мало?       — Моя блажь чего-то да стоит!       — Глупый взрослый! — Свят касается губами моей шеи, присобирая кожу губами. — Самый любимый мой… Скажи, Макс? Мы папу никому не отдадим! — дочь уже деловито сосала, чуть царапая мне грудь ноготками.

***

      Оглушительную новость я узнал по ТВ третьего января, когда мы уже вернулись в Буживаль. Со второго января Пай приступил к работе. Я напивался чаем с молоком, когда краем уха уловил, что прикрутили громкость у телика. Я вышел в гостиную, и поймал Мирро и Роше с поличным. По новостям крупным планом транслировали церемонию заключения брачного контракта между андоррским наследным князем Луиджи Сесилиа и виконтом Фабио Нери.       Молодые люди были в ослепительно-белых костюмах с красными поясами венчались в главной церкви Андорра-ла-Вельи. Сесилиа был признан «вигье», то есть наместником, от правительства Франции, а Нери — от епископата Испании; несмотря на то, что он имел итальянские корни по отцу, папа Фаби был наполовину испанцем. Заключающие контракт супруги-со-князья были прекрасны. Темноволосый Нери и златокудрый, похорошевший, властный херувим Сесилиа поражали взгляд. Вся Андорра ликовала, выплясывая на улицах, признав новых молодых правителей, у которых рос маленький наследник-альфа.       Начиналась эпоха реформ и перемен, где в приоритете стоял суверенитет Андорры, как княжества и страны, с установлением права передавать управление государством по наследству. Нынешний Папа Римский одобрил такое решение молодых соправителей, так как это решило бы многие разногласия между граничащими крупными странами, как Испания и Франция.       Андорра, развивая туризм, могла бы вполне стать самостоятельным государством, независимым от властных «соседок». Эта страна уже была известна, как один из крупнейших в Европе центров СПА-процедур (лечение минеральными и морскими водами), ввиду большого числа источников сульфатных минеральных вод. Особенно много СПА-центров располагалось в общине Эскальдес-Энгордань, на территории которой существовал самый крупный и старый европейский СПА-курорт Кальдеа, представляющий собой огромный дворец, на территории которого туристов ждали незабываемые впечатления.       Большой вклад в экономику страны продолжал вносить банковский сектор со своими существенными налоговыми льготами. Промышленность Андорры в приоритете производила роскошные ремесленные изделия, раритетную богемную мебель, сигары и сигареты, выпускались редкие коллекционные почтовые марки, имелись месторождения железных, серебряных, свинцовых и оловянных руд, поделочных и драгоценных камней. Кроме этого, Андорра, спонсируя некоторые значимые проекты Всемирного Научно-Исследовательского Центра, заполучила месторождение видоизменённого александрита на Доране.       Со-князьям Андорры на протяжении десятков лет удалось стянуть в свою страну самых непростых и умнейших людей Европы. Андорра при этом оставалась самым безопасным государством, не имеющим на своей территории ни одной тюрьмы. Вот так развернулось карликовое княжество! И в завершение всему Папа объявил Андорру самой высоконравственной и благочестивой страной в Европе, безоговорочно запрещавшей любые легальные виды порно-индустрии, от интернета до стриптиз-клубов. За домашними шалостями, естественно, уследить было трудно, но руководителям предприятий и офисов поддержка морального облика сотрудников была вполне по силам.       Теперь формальное управление Андоррой мягкотелыми омегами и властными Премьерами подошло к концу. Луиджи, будучи омегой, показал неомежью хватку и неординарный ум и расчетливость, став самым молодым учёным Европы, получившим степень магистра в прошлом году, и начавшим писать докторскую диссертацию в области генетики и молекулярной биологии. Бета Нери оказался талантливым парламентёром и грамотным политиком, знающим более пяти языков. Их тандем обещал маленькой стране независимость и процветание.       Всё это я услышал по телику, отобрав у сына пульт, и просидев около экрана с остывшим чаем более часа. Потом я резко встал и ушёл в свою спальню. Набрать номер Фабио было делом нескольких секунд.       Длинные гудки ожидания, потом тоскливый отбой.       Вечер.       Почти десять часов вечера.       Гуляют?       Пишу «смс», а зубы аж скрипят от досады. Мне даже не сообщили о свадьбе, молчу уже о вежливом ответном приглашении на неё!       «Малыш, привет! Как дела? По телику сказали, что ты, типа, женился?» — стараюсь держаться спокойно и достойно, но внутри всё перекипает.       «Да», — прилетает в ответ безэмоциональное и безликое соглашение.       «И что же ты постеснялся сообщить мне?»       «Почему ты так зол?»       «Чёрт тебя дери, малыш!!! Почему?! Я позвоню!»       «НЕТ! Не хочу слышать твой голос. Прости!»       Я в слепой ярости вызываю Фаби вновь и вновь, но тщетно! Рвануть бы в Андорру! Прямо сейчас! Пусть даже автостопно-пешим ходом! Но я же знал, что это рано или поздно произойдёт! Фаби и Лу всё правильно решили. А я — жалкий ревнивец, пытающийся усидеть на двух стульях.       «Будь достаточно счастлив, любовь моя», — моё жестокое послание улетает адресату, а я вижу влажные глаза беты, поджатые губы, излом изящных бровей.       Нетерпеливо жду…       Считаю минуты…       Жду! Жду! Жду!        Ногти вонзаются в ладонь, губа искусана до крови. Наконец…       «Amore mio… il respiro è il mio… la mia follia… ты можешь быть таким жестоким! Я разучусь улыбаться и дышать, однако никогда не забуду вкус твоих губ! Прощай».

***

      Лу раздражённо рванул брошь с тончайшего батистового жабо на шее. Фаби в расстёгнутой рубашке и узких брюках сидел в кресле, обитом золотистым жаккардом. Нери устало потёр гладкий лоб, достойный резца скульптора. Омега медленно подошёл к супругу, навис над ним, опираясь на подлокотники.       — Что Лер сказал?       — Чтобы… я обязательно был счастлив, — Фабио погладил Лу по нежной щеке.       — И? — маленький тиран садится бете на колени, берёт его лицо в рамку ладоней. — Я получил самого прекрасного мужа в Андорре, и, о горе, влюблённого в другого человека! А помнится, ты смотрел когда-то только на меня.       Нери задумчиво накрутил на палец золотой локон Луиджи.       — О тебе я когда-то не мог и мечтать, дорогой. Но не теперь. Получить андоррского принца оказалось легче, чем… упрямого, наглого и самоуверенного Лероя Дарси, — Фабио грустно улыбнулся.       — «Получить андоррского принца»? — зелёные очи наследника сверкнули. — Вот как, Фаби? Решил, что я уже твой и…       — Ничего я не решил, ваша светлость, — Нери упирается лбом в живот супруга.       — Вот как! Твоя покорность мне нравится. Я заберу твою девственность спереди, мой Фабио Нери! — омега медленно раздевает итальянца, целуя его шею, ключицы и грудь.        Зеленоглазый дьяволёнок дарит много ласк истосковавшемуся по любви молодому телу. И Фаби сдаётся, обнимает в ответ тонкий гибкий стан, ловит губами сатиновую щеку, снимает с мужа дорогой белый камзол, украшенный кристаллами Сваровски, сбрасывает рубашку, разматывает алый пояс. Белая кожа омеги, едва тронутая полупрозрачным розовым налётом, напоминает матовый бесценный китайский фарфор. Тончайший аромат кожи бьёт по чувственным центрам точнее пули. Фаби закрывает глаза и тут же получает несильную пощечину.       — Не смей! — Луиджи впивается в губы мужа, почти кусая. — Будь честен со мной! Не хочешь — уходи!       Фаби жадно углубляет поцелуй, бархатный язычок омеги сладко сплетается с его собственным.       — Я хочу тебя, Лу! — шепчет итальянец, и пальцы его ныряют в белоснежные плавки князя. — Спаси меня!       — Глупый! Это ты… меня спаси… от той же болезни, с тем же… именем! — Луиджи стонет, закидывая белокурую голову, кусает тыльную часть руки.       Остатки одежды сорваны, Фаби на руках уносит мужа в постель:       — Луиджи, сладкий мой, ведь тебе ещё рано… Нельзя! Чуть больше месяца прошло… — бета выцеловывает бледно-розовые соски, небольшой, ещё не опавший после родов животик, потом возвращается к нежным губам.       Омега страстен не менее, его пальцы уже поглаживают каменное от желания естество Фаби, через пару минут уступая место рту. Нери выгибается на кровати с хрипловатым горловым криком. И снова бета танцует губами страстную сальсу по бледной коже, опускаясь все ниже к горячему паху, где запах омеги особенно остро сводит с ума. Луиджи содрогается в муках глубокого оргазма, немного болезненного, но такого сладкого. Наласкавшись, юноши засыпают в объятиях друг друга, переплетаясь ногами и руками.       Мелкий гадёныш прислал мне несколько фото: Нери в белом молится в церкви, опустив голову, сложив руки на груди, закрыв свои янтарные глаза.        Нери на банкете с бокалом шампанского, смотрит в окно, непразднично-печальный, словно зачарованный…        Нери танцует вальс с Лу, хороший фотограф поймал их в самом выгодном ракурсе: мои мальчики прекрасны, как ангелы…        Мои… Мои ли теперь?        А это… что…? На белых простынях желанное, золотисто-смуглое тело с бесстыдно разбросанными длинными ногами, с заведёнными за голову руками. Фаби… О, Господи, Малыш, ты прекрасен, как юный бог, даже прекраснее бога. Возбуждающе-лёгкая тень тёмных волосков в подмышечных впадинах и в паху, вялое нежное естество у внутренней части бедра, беззащитно обнаженная шея запрокинутой головы, полуоткрытые во сне губы. Я уже представил себе скалящегося дьяволёнка Лу, снимающего это фото. Ну, вытворить-то с Фабио князёк ничего не смог: попка после родов ещё не поджила! А вот бессовестно сделать порнографическую фотосессию красавца-муженька, что, кстати, в Андорре строго запрещено, не забыл!       Пишу засранцу:       «Думаешь, не настучу на тебя в ваши Органы?»       Ответ не задержался:       «Завидуешь? Бесишься? Облизываешься?»       Я сжимаю руки в кулаки. Облизываюсь — это мягко сказано! Как же хочется в постельку к Фаби! Обнять, зацеловать, раздвинуть эти длинные стройные ноги… Куда Химеру понесло?!       — Тазик для слюней принести? — хмуро рычит за спиной Свят. — Это что за разврат? Лапочка в неглиже? Вот Лу, паразит! Родного мужа, как на аукцион!       Я убираю телефон и наблюдаю в своих штанах форменную подставу.       Макеев хватает мою «боевую готовность» широкой ладонью, чуть сжимая, ноздри его носа раздуваются:       — Ну и что нам со всем ЭТИМ делать, старик? Распалился при виде Лапочки? Изменщик!!!       Меня немилосердно бросают на диван, между ног вбивается каменное колено Свята.       — А теперь, пожалуй, и я… сниму кое-какое компрометирующие видео, старик!       Я борюсь изо всех сил, принимая и ревность, и шуточную злость, но… в голубых глазах мужа уже всё не так безоблачно и просто. Совсе-е-ем не просто!