Стеклянные сады

Алька приехал вечером. Что символично, вместе с ним появилось солнце: будто золотая вилка, четыре острых узких луча проткнули густо-лиловое месиво туч и заплясали на разрисованных маркерами стенах. Я возвращалась с реки, когда Алька, красивый и чистенький, только с электрички, радостно махнул мне рукой, и пришлось отложить ужин на неопределенный срок. Пристроив удочку и ящик со снастями среди всяческого хлама в углу прихожей, я мельком глянула на свое отражение, ужаснувшись, пригладила пятернями торчащие волосы и стянула на груди вырез легкомысленной старой майки. Вышло не очень, но за две минуты радикально изменить ситуацию я не в силах, а полумеры тут бессмысленны. Алька (он же Альберт Брауман, Али, в гармонии – аленький цветочек, а в момент ссоры – бесхвостый аллигатор) приезжает с той частотой, которую можно смело назвать «почти никогда». Ввиду этого между мной и его родной бабушкой разгорается настоящая конкурентная борьба за обладание ценным призом. Стоит мне промедлить, и любвеобильная старушенция усадит внучка за ужин. Я хлопнула дверью и прыжками миновала два лестничных пролета. В лучах солнца праздничным серпантином танцевали пылинки, и даже окурки на заплеванной полу парадной весело перекатывались и сверкали. Алька приехал, пело сердце. Сердце пело слишком громко, а солнце слепило глаза, иначе, чем еще можно объяснить, что я глупейшим образом налетела на соседку, мадам Жюлье, которая не спеша шествовала по лестнице в бигуди и с пластиковой сумкой в руке. - Чтоб тебе ноги поотрывали, дрянь! – завопила вслед мадам Жюлье. – Глаза надо мыть с утра! - А вам язык, мадам! Жанна Жюлье хлопнула напомаженным клювом. Она была из тех женщин, которые даже выбрасывать мусор ходят в накладных ресницах и бикини. Семейство Жюлье от нашей квартиры отделяет одна хлипкая стена, если захотеть и постараться, можно запросто проткнуть ее пальцем. Оттого мне хорошо известны два замечательных хобби старой перечницы: вертеться перед зеркалом и изводить близких. - Хамка, наглая дрянь! Наверное, сегодня семейство Жюлье на даче, судя по неудовлетворенному виду почтенной кошелки. Но я уже распахнула дверь парадной и увидела Альку, сидящего на лавочке. - Добрый вечер, мадам Жюлье, - крикнул он. Мегера зашипела, как гремучая змея, бигуди ослепительно блистали и казалось, что на ее голове корона. Алька склонил голову к плечу, он всегда так делает, когда видит что-то занимательное, и засмеялся. - Старая грымза не в духе? - Разве она бывает в духе? - Ну, пойдем? - Пойдем. Я не решилась взять его за руку, как раньше, мы пошли просто рядом, изредка неловко стукаясь локтями и в смущении увеличивая расстояние. Ветер дул с реки, пахло грозой и скошенной травой, среди надутых синих туч ослепительными белыми крестиками парили чайки. Они кричали непонятно о чем, но мне казалось, что они, как и я, радуются приезду Альки. - Пойдем к реке? - Пожалуй. У меня пара часов, потом бабушка забьет тревогу, - беспечно улыбнулся он. Путь лежал через Стеклянные сады – строящийся квартал элитного жилья. Здесь могло показаться жутковато: стройку заморозили, и среди бетонных коробок с черными провалами окон и болтающимися тросами хозяином гуляло эхо. Еще один хозяин – старый облезлый пес, серо-желтый, с унылым взглядом, гонял из развалин ребятню, забравшуюся поиграть. «А помнишь, Алька, здесь когда-то был вишневый сад. Высокий частокол, обитая ржавыми листами железа калитка, а за ними несколько гектаров тоненьких ровных вишенок с белеными стволами. Ты помогал взобраться мне, а потом сам легко перемахивал через забор. Мы падали в мягкую густую траву, замирая от страха, прислушивались, не идет ли сторож с ружьем. Сторожа не было, тогда мы рвали черные упругие вишины, блестящие и теплые, и горстями совали прямо в рот, набивая щеки. До отвала, до оскомины наедались, а потом ты сказал, что не любишь вишню…» Мы сидели на причале, свесив босые ноги и болтая в прохладной воде. Мои босоножки стояли рядом, Альке тоже пришлось разуться, снять носки и закатать льняные светлые брюки. Он щурился, глядя на воду, чайки проносились опасно низко над нашими головами. Алька, кажется, еще вытянулся; странно, я всегда думала, что после двадцати уже не растут. На переносице над горбинкой залегла складочка-морщина, и он все время щурился, а раньше я такого не замечала. «А помнишь, Алька, мы пропадали вместе на целый день. Ты брал каравай свежего теплого хлеба, а я козий сыр, мать покупала его целыми головками. Во всей округе не было места, не обследованного нами, и каждая собака в городе знала нас в лицо. Помнишь твой старый велосипед, он был такой огромный, что мы постоянно падали и разбивали коленки в кровь. У тебя были какие-то толстые белые таблетки, ты измельчал их в порошок и присыпал багровые ссадины…» - Как хорошо здесь! – блаженно потянулся Алька, украдкой глядя на часы. - Мог бы приезжать и почаще, - брюзгливо сказала я и ткнула его локтем в бок. Волосы Альки трепал ветер. «Помнишь, мои волосы на солнце выгорали до серебряной белизны, а твои оставались черными, как смоль». - Почаще не получится, - засмеялся он, - вообще никак не получится. Отец получил должность в колледже, мы забираем бабушку к нам. А я… Через полчаса я уже знала все. Ее звали Николь, она была дочерью банкира Лакрози, ее фото в бикини на фоне белопарусной яхты Алька носил в нагрудном кармане. Он показал. Думаю, он ждал, что я за него порадуюсь, и я порадовалась. Николь в придачу к богатому папе имела смазливое личико и темные южные глаза. Я почему-то посмотрела вниз, на свои ноги, коленки были выпачканы в грязи и траве, ноги коричневые от загара, но из-под коротких шорт выставлялись некрасивые белые полоски. Алька вытащил из кармана ментоловые леденцы. Улыбка не сходила с его загорелого лица. С ума сойти, до чего он красивый! Интересно, когда я перестала видеть в нем просто друга? - Хочешь? Я взяла. Леденец заморозил язык и застрял в горле комом. Алька снова посмотрел на часы. От него пахло искусственной сладкой свежестью, ветер надувал легкую клетчатую рубашку парусом, влетая в короткие рукава. Руки, лежащие, как у примерного школьника, на коленях, перевитые тонкими крепкими мышцами, загорелые, чуточку подрагивали от нетерпения. - Кажется, мне пора, - наконец, повернувшись ко мне, сказал он. Темно-карие глаза, совсем как те теплые, спелые вишни, в упор смотрели на меня. - Мы прощаемся? – спросила я с бледной улыбкой. - Я буду часто звонить. Не будет. Я знала, что не будет. Но сделала вид, что поверила. - Ты сама приезжай к нам, - с надеждой сказал он. Святая Дева, какой он еще мальчишка! Ну, кому я нужна в твоем Париже, в городе, где ты будешь с этой банкиршей Лакрози? Луч солнца соскользнул с лица Альки, нырнул в зеленую воду и исчез. Стало темно, вода заволновалась, пошла мелкой рябью, гребешками белой пены. - Обязательно, - соврала я, не сдержав горькой усмешки. Ветер швырнул в нас капли, чайка с алчным криком спикировала вниз и ухватила из мутной воды мелкую рыбешку. Похолодало, голые руки и ноги покрылись мурашками. - Замерзла? – Алька сначала обхватил меня за плечи, а потом уж сообразил, насколько двусмысленно это выглядит. – Кхм, Кэти, гроза идет. Пойдем уже. В подтверждение вдалеке глухо, как старый пес, заворчал гром. Руки на моих плечах дрогнули и поползли в стороны. Уютное, украденное у Николь, тепло исчезло, Алька торопливо натягивал носки и туфли. Я потянулась за босоножками, мы мешали друг другу, толкались локтями на узком шатком мостике. Первые крупные капли дождя стукнулись о доски причала, прошлись барабанной дробью и затихли. Мы шли по тропинке, Алька с тревогой оглядывался и ускорял шаг. Я подстраивалась под его темп, хотя мне хотелось, да что там, я просто умирала от желания задержать его на лишний час, на полчаса, бес с ним, на пятнадцать минут… Сердце колотилось от быстрой ходьбы и невозможности, невыносимости происходящего. Подумать только, последний раз, мы здесь одни в последний раз. И ничего никогда не будет. Я не была бы женщиной, если бы сквозь отчаяние в голове не крутились подлые мыслишки: если грянет сильный дождь, нам придется переждать его в одном из недостроенных домов Стеклянного сада. Алька слишком хорошо знает, как опасны здешние грозы, он ни за что не рискнет… Дождь не начался. Первые струи пролились из тяжелых усталых туч, прибили пыль и распугали гуляющих. И снова все стихло. Алька посмотрел на часы и округлил глаза. - Бабушка с ума сходит, - огласил он приговор, - пошли быстрее. Я вздохнула, усилием подавляя кричащий от отчаяния рассудок. Пятнадцать минут ничего не изменят ни в моей судьбе, ни в Алькиной. Ну, что может случиться за эти несчастные пятнадцать минут? Мелькнула гаденькая мыслишка: тонкая изношенная майка вымокнет и облепит тощие плечи и ключицы, выглядеть будет ужасно. И пусть я всю жизнь буду жалеть об упущенном моменте, но предстать перед Алькой в таком виде… нет! Я сама ускорила шаг. Желто-серый пес проводил нас тоскливым взглядом, мрачные бетонные коробки будущих гигантов сжались вокруг нас. - Кэти, ты знаешь маршрут покороче? – озабоченно спросил Алька. – Гроза идет быстрее, чем мы… - Вон туда, - я указала направо. Однажды после рыбалки мы с отцом вот так же удирали от дождя, и отыскали прямой проход на нашу улицу, - там должна быть арка, если еще не застроили. - Будем надеяться, что нет. Небо нависло над серым городом так низко, что мы, как атланты, держали его на плечах. Алька почти бежал, я едва поспевала за ним. Казалось, улица все сужается и сужается, и скоро мы будем едва протискиваться между стенами. В пыльных окнах с нарисованными пальцем номерами домов отражались наши тонкие быстрые фигуры. Запустение и серость пугали. Позади тявкнул, а потом протяжно взвыл пес. Алька выругался, и я с ужасом увидела свежую кладку там, где прежде был проход. - Тупик. Ветер ворвался в узкий переулок, зашевелил какой-то мусор, завертел маленькие вихрики над неровным асфальтом. - Обратно, - скомандовал Алька, и мы повернули назад. Тучи стали еще темнее, хотя это казалось невозможным. Мысль о том, чтобы провести ночь в этих развалинах, пусть даже вместе с Алькой, леденила пальцы. Говорила мне бабушка, поосторожнее с мечтами, они могут сбыться. - Ничего не понимаю! Мы пришли отсюда, я точно помню, - голос Альки звенел от напряжения. Я тупо смотрела на кирпичную кладку, крепко-накрепко замуровавшую проход между двумя домами. Тупик. Снова. Пес заунывно выл где-то позади… или слева… Кажется, и я потеряла ориентацию. - Спокойно, - сказал Алька, неизвестно кого успокаивая: меня или себя, - похоже, мы заблудились. Он вытащил из кармана мобильник и набрал номер. Я стояла рядом, дрожа от холода. Утром была жара, а сейчас зуб не попадал на зуб, словно здесь не юг Франции, а север Канады. - Не берет, - озадаченно проговорил Алька минуту спустя, - наверное, здесь низина. Надо подняться выше, тогда сигнал появится. Я огляделась. Поблизости только одно высотное здание. Этот недострой насчитывает без малого пять этажей. - Подождешь меня? - Нет, я с тобой! Мы вошли в раззявивший пасть черный проем и оказались в просторной парадной. К счастью, лестница была целой, мы без проблем поднялись на второй этаж, потом на третий, и на половину четвертого. Тут лестница оборвалась. Алька вынул телефон и снова набрал номер. Он пытался вызвать службу спасения. - Дьявол! – вскрикнул он, подавляя желание разбить серебристый аппаратик о стену. – И здесь не берет. Придется лезть выше. - Но лестницы дальше нет, - возразила я. - Да, но если шахта лифта. - Ты сумасшедший! Алька усмехнулся и подмигнул мне. Мы вместе подошли к лифту, шахта зияла черной дырой, но над провалом болтался металлический трос. Алька подергал его, потом поплевал на ладони и прыгнул. Он уцепился за трос, его качнуло; когда веревка замерла, Алька медленно подтянулся и полез вверх. Я смотрела ему вслед, приплясывая от беспокойства. В голову приходила всякая гадость: что, если он сорвется вниз, вдруг трос не выдержит… Удивительно, как в эту же самую голову полчаса назад приходили мысли о несовершенной фигуре! - Кэти, подстрахуй меня, - крикнул сверху Алька, и я с облегчением перевела дух. - Каким образом? Подставить руки и поймать, если ты будешь падать? – съязвила я. - А ты сможешь? – серьезно спросил он. - Не уверена. - Тогда не надо. Достаточно, если ты притянешь трос поближе к проему. Я поспешно протянула руку к тросу, пришлось наклониться над черным провалом шахты. Это было страшно. За спиной что-то скрипнуло, раздался странный шаркающий звук, словно кто-то шел по строительному мусору в домашних клеенчатых шлепанцах. Я вцепилась в шершавый до звона натянутый трос, потянула к себе. - Держишь? – глухо прозвучал Алькин голос. - Вроде бы. В ту же секунду трос напрягся еще больше, стремясь вырваться из рук, я стиснула его, упираясь ногами в пол, но меня все равно дернуло. Алька обрушился сверху, и мы свалились на грязный, покрытый песком и пылью бетон. Алька сразу откатился, поднялся на ноги и протянул руку, на ладони пропечатались черные полосы от троса и набухали багровые капли. - Ты ободрал руки, - сказала я. - Ерунда, - мрачно буркнул он, вытирая ладони о штаны. Из глубины коридора снова раздался шаркающий звук. - Что это еще? – обернулся Алька, тревожно огляделся по сторонам. Снаружи громыхнуло, и шарканье прекратилось. - Кэти, пойдем отсюда. - Ты дозвонился? - Пойдем! – в голосе Альки прорезался металл. Меня не пришлось упрашивать, скрипы и шорохи недостроенного дома пугали до дрожи. Ступеньки шатались и норовили выскользнуть из-под ног, Алька пихал меня в спину, пытаясь то ли ускорить мой бег, то ли прикрыть от неведомой опасности. Оказавшись на пустыре, мы огляделись и перевели дух. Алька посмотрел на свои ладони, потом на меня, растеряно и немного смущенно, и пожал плечами. Я поджала губы, пристально вглядываясь в темные провалы окон. Там нет никого. Это ветер шуршал строительной пленкой и перекатывал камушки. - Ничего не вышло, - сдавленно сказал Алька, - такое ощущение, что здесь вообще нет сотовой связи. - Может быть, это из-за грозы? – предположила я. - Должно быть, - отозвался он, глядя куда-то мне через плечо. Я оглянулась и вздрогнула: метрах в трехстах от нас, между двух пыльных витрин шла женщина. Она удалялась, не спеша, кутаясь в темно-красную шаль. - Давай догоним ее, - предложил Алька, хватая меня за руку, - попросим вывести нас. Она должна знать дорогу. – Эй! – крикнул он. – Постойте! Алька потянул меня за руку, мы пошли быстрым шагом, постоянно окликая незнакомку, но она не услышала и повернула за угол. - Черт! – выругался Алька. – Кэти, бежим! Надо догнать ее, гроза уже скоро. Мы бросились бежать. Серые стены, на которых красной краской были намалеваны какие-то буквы и цифры, темные проемы, кое-где застекленные, мелькали с обеих сторон. Ноги скользили по мелким камушкам. На повороте Алька притормозил и снова закричал: - Мадам! Постойте, послушайте нас! Я замерла с колотящимся сердцем, в ушах звенело и сквозь звон раздавались далекие шаги незнакомки: шаг-шаг-шаг-шаг… Что-то неправильное, страшно неправильное. - Алька! – шепотом выдохнула я. – Молчи! Стало тихо, даже ветер не шевелил бумажки и щепки, не хлопал строительной пленкой. Остались лишь шаги. Шаг-шаг-шаг-шаг, один-два-три-четыре… Будто у кого-то не две, а четыре ноги. - Что за дьявольщина тут творится? – глаза Альки сверкали белками в сумерках, рука схватилась за телефон, безнадежно набирая номер. Но ни одного гудка не донеслось из трубки. Я обхватила руками локти, до чего же холодно! Оглянулась – улица пуста. Ни женщины, ни ее странных шагов. Только шумное дыхание Альки и его белеющая, как знак капитуляции, одежда. Он сжал мою руку, он понимал, что должен успокоить меня и утешить, таков его долг мужчины и защитника. Но Алька не знал, что сказать, и что делать дальше, не знал. Его теплая ладонь сжимала мое запястье, дрожь волнами расходилась по телу, по нервным волокнам и сжатым в страхе сосудам, до самого сердца. Я вдруг особенно остро осознала: этот наш последний вечер мы не будем вспоминать. Мы оба будем мечтать, чтобы он поскорее закончился, вернуться домой и забыть, как страшный сон, эти серые бездушные пустыри, желтого пса и шаркающие шаги. Этот последний вечер навсегда исчезнет из нашей жизни, едва только мы выберемся из стеклянных садов. Я исчезну из жизни Альки. Насовсем, потому что ему не захочется вспоминать о сегодняшнем вечере. Теплая рука крепко держала меня, Алька стоял в шаге от меня, напряженно вглядываясь вдаль. Я видела, как вздымается его грудь, как ходит по шее острый, изящный кадык, как тонкие губы сжимаются в одну безжизненную щель. Мне хотелось, чтобы он поцеловал меня. До обморока, до потемнения в глазах, до смерти я желала одного-единственного поцелуя. - Кэти, - хрипло проговорил Алька и взял меня за второе запястье. Притянул к себе так, что я уперлась носом в ямочку между ключицами, а сжавшиеся от холода соски ткнулись ему в грудь. Он тяжело и неровно дышал, прижимая к себе, притискивая, в благородном стремлении успокоить и приободрить. Ну, конечно, ведь он мужчина и защитник… Твердые губы накрыли мой рот так неожиданно, что дыхание застряло в горле жестким, краеугольным комом. Алька обдал меня жаром, словно был болен лихорадкой и температурил. Поцелуй нежный, но настойчивый, какой-то хозяйский, будто мы пара, будто сто лет уже вместе. Он напирал, лаская мои губы своими опытными губами, пытаясь разомкнуть. Да я не очень и сопротивлялась, даже запрокинула голову, чтобы ему было легче. Пальцы его разомкнулись на запястье и легли мне на затылок, поворачивая голову так, чтобы он мог углубить поцелуй, чтобы ему было удобнее меня любить. У меня подкашивались ноги, мир превратился в вязкую горячую пустоту, где кроме нас, не было больше живых. Алька, Алька! Сердца стучали в унисон, разделенные клетками из ребер, и неистово пытались разбить тюрьмы и воссоединиться. Собачий вой ворвался в наш крошечный уютный мирок, расколол темноту и тишину, залил все вокруг серым холодным светом. Алька резко оглянулся и облизнул губы. У него был вид только что разбуженного человека. Раздался скрежет. Будто кто-то с силой провел ножом по бетонной стене. Мы оба обернулись. Не веря своим глазам, я смотрела, как что-то невидимое вспарывает бетонную плиту, во все стороны летит пыль и крошечные камушки. - Бежим! – резко выдохнул Алька и потянул меня прочь. Святая Дева, я никогда в жизни не бегала так быстро. Сердце грохотало так, что закладывало в ушах, Алька мертвой хваткой вцепился в запястье и тащил меня между сжимающихся грязных стен. В груди горело, казалось, легкие раскалились добела, плавятся и вот сейчас прожгут ребра. В глазах темнело, а я еще помнила поцелуй. Губы Альки остались на моих губах, словно, вжавшись, запечатлели свою форму и тепло, как оттиск, как клеймо! - Кэти, ну давай же! – хрипло и зло крикнул Алька. Я хотела ответить, но воздуха не хватило, и в тот же миг ноги подогнулись. По инерции я прокатилась коленками по битому щебню. Стало тихо, удушающее тихо и страшно. Алька подхватил меня под мышки, помогая подняться, его руки дрожали. Лицо приятеля страдальчески перекосилось, когда он увидел мои коленки, и мне стало неловко до боли в сердце. Если бы не я, он сейчас пил бы чай с плюшками на уютной кухоньке мадам Брауман. - Наступать на ногу можешь? – с беспокойством спросил Алька. Я попробовала. Боль была не такой уж сильной, просто щипало и жгло, будто по коленке хлестнули крапивой, но идти не мешало. - Могу. Али, что нам делать? – я обвела взглядом пустырь, пытаясь увидеть хоть что-то знакомое. Дома здесь примыкали друг к другу с трех сторон, почти вплотную, справа притулился ржавый вагончик-бытовка. Возле него валялись какие-то доски, острые обломки шифера, битое стекло. Алька затравлено оглянулся. Губы дрогнули, я видела, он хотел меня успокоить, убедить, что все будет хорошо, мы скоро выберемся. Но сказал другое: - Тут творится неладное. Помнишь, башню библиотеки святой Августы? - Да. - Ее видно из любой точки города, даже с Дьявольского кряжа. Алька прав! Башня святой Августы служила отличным ориентиром, когда в детстве доводилось заблудиться в полях или в роще. Длинная, как пика, она торчала строго на севере, и была для горожан, как маяк, для кораблей. - Ты ее видишь? Сердце сжалось от недоброго холодка в голосе Альки. Он первый догадался и наверняка увидел еще с высоты. Башни не было. Нигде. И сумерки, сумерки не кончались. Сколько времени мы бродим среди серых коробок и бетонных заборов, а вечер не заканчивается, не становится темнее, чем было. Это время и это место… разум отказывался понимать, принять как данность такой бред. Это не с нами. Это просто сон. Сейчас я проснусь и открою глаза. Ведь не мог же Алька на самом деле поцеловать меня, здесь, среди стен с номерами, написанными алой масляной краской. - Надо успокоиться, - с обреченной твердостью сказал Алька. - Да, действительно, - поддержала я. Сейчас тихо и спокойно, и, возможно, что нам все померещилось. Да, точно, я просто устала и перенервничала. Боже мой, да ведь я здесь тысячу раз ходила! Квартал тянулся с севера на юг всего каких-нибудь пару миль. Надо просто найти самую широкую улицу и идти по прямой, никуда не сворачивая. - Вооружимся. Ищи что-нибудь подходящее, - велел Алька и шагнул к мусорной куче. Мою руку он не выпустил, да и не хотелось. Самое ужасное, что может с нами здесь случиться, это если мы потеряем друг друга среди пустых бетонных коробок. Алька вытащил из кучи колючую, не ошкуренную палку с вбитым в нее длинным гвоздем, постучал ею по стене, стряхивая опилки и пыль. Я все-таки выкрутила руку и потянула из грязи черную клейкую ленту, обмотала ее ладонь и взяла осколок стекла. Пока я проделывала эти манипуляции, Алька стоял рядом с палкой наперевес, готовый меня защищать. В груди теплело от его неприкрытой искренней заботы. Мы долго бродили по закоулкам, перешептываясь и поминутно оглядываясь. Голоса подхватывало эхо, разносило по улочкам, дробило о тупики. Нам удалось найти центральную улицу квартала. Она была широкой и уже замощенной фигурной плиткой. Дома здесь строились с широкими окнами – витринами магазинов и кафе. Мы с Алькой воспрянули духом и почти бегом миновали несколько перекрестков, пока не уперлись в очередной тупик, которого просто не могло, не должно было быть. Алька беззвучно застонал и со злостью ударил палкой по кроваво-красной плитке под ногами. Гвоздь с отвратительным скрежетом чиркнул, выбросив искру. - Надо найти эту женщину, - сказал он, - а если не получится, придется отыскать убежище, забаррикадироваться и ждать утра. - Какого утра? – задыхаясь от подступающих к горлу рыданий, спросила я. – Сейчас должна быть глубокая ночь… Алька шагнул и крепко притиснул меня к груди. Его рубашка была испачкана штукатуркой и дегтем, слабо пахла потом и почему-то морем. Я обхватила его за талию, уткнувшись носом в грудь, закусила губы, не позволяя себе всхлипнуть. - Устала? - Ничего, - ответила я, слушая, как тревожно стучит сердце под моей щекой, - нам бы только выбраться. Хочу в горячую ванну. - Я тоже, - вздохнул Алька. И тут раздался звук, которого мы не ожидали услышать: собачий вальс из его кармана. Я не сразу поняла, что это мелодия алькиного мобильника.