Юля

Найти нужный недострой не составило большого труда. Я уже слышал, что дело произошло на недостроенной школе в четыре этажа высотой, а подобных объектов недалеко от дома Ежовой не очень-то много. Точнее говоря, всего один. Туда я и отправился. Уже темнело. Заброшенные здания в такое время выглядят особенно зловеще, мрачнее даже, чем ночью. Тогда тьма будет повсюду, но сейчас улицы ещё достаточно ярки и светлы — и заброшки выглядят на них тёмными дырами, прорехами в иной мир. Хотя, если задуматься, в какой-то мере так и есть: рядом с ярким, живым, безопасным миром есть и другой, тёмный и пугающий. Мир, в котором люди умирают, девочки разбиваются, и школьный учитель отрубает прохожим руки. В таких местах — заброшенных, навеки недоделанных — изнанка мира оставалась неприкрыта внешним лоском и красками, и теперь она становится видна всем. Потому-то многие и сторонятся заброшек. Потому-то я и стремился туда. Стены школы были изрисованы граффити, при чем мазня эта была уже старой, с облупившейся краской, и доходила, как и валяющиеся под ногами шприцы, только до второго этажа. Третий и четвёртый так и оставались пустынными. О призраках тут, что ли, слухи ходят? Отсутствующий пол на четвёртом этаже обнаружился почти сразу. И да, дырки в перекрытиях здесь совпадали, лететь предстояло до самой земли. Тут у Стаса будет выбор: убить Марину внизу, где Юля лежала, или сбросить её сверху, как и сестра летела? Ненавижу делать предположения. Когда вероятность пятьдесят на пятьдесят, велик шанс ошибиться. Я спустился вниз и зашел в одну из тёмных каморок. Если они пойдут наверх, я просто двинусь за ними, времени у меня будет побольше. Если же вдруг Тихонов решит убить Ежову на земле, я просто не успею спуститься. Кстати, они быстро: едва спрятавшись, я услышал шаги. Я достал оба ножа и затаился, надеясь, что меня не выдаст слишком громкий стук сердца. Момент истины! Ежова шла на смерть! Они двинулись к лестнице, совершенно не задержавшись внизу. Разорвав дистанцию между нами на этаж, я крадучись двинулся следом. Ежову можно убить и быстро. Любого можно убить быстро… Но Стасик планировал свою страшную месть долгие годы, он все к одному удару штыком не сведет. А значит, основного момента я не пропущу. Я двигался, стараясь ступать бесшумно, а свершу уже доносились голоса. На повышенных тонах. Я чуть ускорился. Началось! Оказавшись на этаже, я увидел, как он пытается столкнуть девушку вниз. Все понятно, думает в качестве искупления повторить смерть любимой. Обвиняет её в смерти Юли, глядя прямо в глаза — ну не дурак ли? Ежова меня заметила, но виду не подала. Сам я двинулся к парню, намереваясь исполнить своё обещание прожить дольше него. Лучше пустить в дело китайский нож, его не так жалко выбросить. И под нападение наркомана, которые здесь бывают, легче будет все обставить. И тут Тихонов, проследив взгляд девушки, обернулся. Вот чёрт! — Ты?! — вытянулось его лицо. — Неужели ты думал, что замел следы? Гипс, второй паспорт, встреча с Ежовым — да ты как слон в посудной лавке. Я провоцировал Тихонова, и тот оправдал ожидания, кинувшись на меня. Разумеется, по прямой. Всего-то и нужно было что сделать шаг в сторону и пропустить его руку, а затем самому уколоть в бок. Однако! Стас уклонился в последний момент, упав на колено, и махнул штыком в мою сторону. Пришлось отскочить назад, разорвав дистанцию. А он взмахнул другой рукой, и мне в глаза полетело облачко бетонной пыли. Разумеется, брызнули слёзы, и я почти что ослеп — а ведь было и без того темно!.. Тихонов, превратившись в едва различимое пятно, кинулся на меня, и ничего не оставалось, кроме как завалиться на спину на краю дыры в полу и встретить его пинком в грудь. Он не успел ничего, кроме как царапнуть мне штанину, и зашатался, восстанавливая равновесие. Я воспользовался заминкой, чтобы протереть глаза. И тут заброшку на секунду заполнил крик, оборвавшийся гулким хрустящим ударом. На месте моего противника стояла Ежова, и её била крупная дрожь. Признаться, мы оба по забыли про девушку, а она вместо того, чтобы сбежать, с наскока толкнула его в ту самую дыру. Вот так сюрприз! — Полагаю, спасибо. Я поднялся. Убрал ножи. Неторопясь подошел ко все ещё стоявшей на краю девушке. Сейчас, наверное, достаточно будет небольшого толчка… — Думаю, здесь нам делать нечего, — я аккуратно взял её за руку и двинулся к лестнице. — Я убила человека,. — чуть слышно прошептала она. — Не проверишь — не узнаешь. Внизу я первым делом подобрал штык от калашникова, а уж затем подошёл к Тихонову. Стас лежал на том же боку, каким стоял к провалу, и это подтверждало мою теорию. Его рука была неестественно вывернута назад, а от лица расходились кровавые брызги, в темноте казавшиеся абсолютно чёрными. Само лицо съехало набок, и теперь представляло собой почти что бесформенное месиво. Я наклонился и проверил пульс на шее. Частый и очень слабый — очевидно было, что без врачей он не протянет и получаса. — Как?.. — спросила Ежова от лестницы. Девушка побоялась подходить ближе, что мне оказалось даже на руку. — Мёртв, — ответил я ей. В этот момент на изуродованном лице открылся чудом уцелевший глаз и повернулся на меня. Хорошо, что Стас лежал к ней спиной… — Я же говорил, что проживу дольше него.

***

Я пригласил Ежову к себе. У меня так кстати никого не было, а ей после событий на стройке необходимо было принять душ и разобраться с мыслями. Пока в ванной шумела вода, я как следует вычистил ботинки и приготовил одежду к стирке — нужно убрать все следы нашего пребывания там, а ведь могли остаться даже капельки крови Тихонова. В том, что парень уже испустил дух, я не сомневался, и потому занялся ножами. Купленная в переходе китайская подделка с подпружиненным лезвием, мной самостоятельно наточенным. Туристический нож с красивой деревянной рукояткой, подаренный Расчленителем. Штык от АК-47, взятый трофеем. Да у меня вырисовывается ещё одна коллекция! — Может, позвонить в полицию? Я закончил распихивать оружие по укромным местам и переспросил: — И рассказать о том, что ты сбросила парня с четвёртого этажа? Ежова остановилась на полпути к телефону. После душа она за вернулась в полотенце, совсем не скрывающее ни ровных длинных её ног, ни аристократической бледности кожи, ни достоинств фигуры… Я невольно залюбовался, точно все это видел в первый раз. — Тогда что нам делать? — Ничего, — я пожал плечами и плюхнулся в кресло, жестом пригласив её присесть напротив. — Он сам усиленно создавал образ влюбленного, и это тебе на руку. Ты к нему чувств не испытывала, о чем и призналась. Он, будучи отвергнутым, совершил самоубийство. Ежова сидела, задумчиво потирая подбородок и ни на что не глядя. Я даже начал беспокоиться, как бы она не замкнулась в себе, но нет — девушка просто размышляла. — Ты так спокойно обо всем говоришь… Я полюбила его… — Он на это и рассчитывал. И собирался сам тебя сбросить. Ты предпочла бы сама там лежать? Мне очень интересно было услышать её ответ, но мысли Ежовой крутились вокруг Стаса, а не её самой: — Почему он так? — Потому что дурак, — получилось в рифму. — Он хотел тебе отомстить за смерть Юли. — Но я её не убивала! Голос девушки был полон боли и отчаяния. Опять и опять она переживала тот момент, к которому мы возвращались, и страстно, всей душой желала тогда все изменить. Это не просто утрата, это чувство вины за тот случай. Она думала, что могло быть по-другому. — Я знаю. Марина сама пошла вперёд, чтобы тебя подбодрить. Ежова кивнула. А потом подпрыгнула от того, что я сказал. За один момент на её лице сменились ужас, потрясение, неверие, удивление и ещё куча эмоций, которые я не успел распознать. — Этого никто не знал!!! — Ты сама подсказала, — я едва содержался от смеха, сильно уж неподобающего в этой ситуации. — Этой же фразой. И рисунками, которые я тоже видел: отсутствие лиц, которым ты сама не говорила, кто есть кто и сестрой, лежащей на спине, то есть упавшей спиной вперёд. Девушка спрятала лицо в руках. Плечи её тряслись, но не от плача, а скорее от избытка чувств. Я выждал некоторую паузу, чтобы дать ей опомниться, отдышаться, и продолжил: — Была твоя очередь идти, но тебе было страшно. Тогда Марина и выбежала вперёд и уже на перекинутых через дыру досках развернулась к тебе сказать, что бояться нечего. И в этот момент оступилась. Я замолчал. Она тоже ничего не говорила. Мы просто сидели молча, пока Юлия Ежова в соседнем кресле свыкалась с мыслью, что её тайна теперь известна не только ей. Чтож, для меня это — пройденный этап. И да, теперь у нас с ней достаточный для взаимного сдерживания паритет: она знает о моей психопатии, я — о её настоящей личности; она знает о ноже Расчленителя, я — о сброшенном с этажа Стасе. Юля наконец отняла ладони от лица и посмотрела прямо на меня. Глаза её совсем покраснели, хотя плакала она, вроде бы и не много. Наверное, сдерживается или наоборот, не может дать волю чувствам. Надо будет попытаться вывести её на слёзы. — И что теперь? — у неё совсем пропал голос. — Да в принципе, ничего. Меня не волнует, как тебя зовут. Знаю я теперь о том, почему у тебя этот шрам, что ты постоянно думаешь, что тогда должна была погибнуть ты, а не Марина, и потому то пыталась покончить с собой, то теперь тебя на маньяков потянуло, — я улыбнулся ей, и на этот раз совершенно искренне. — Это ведь ничего не меняет. Ты все так же умна и внимательна, с тобой все так же можно обсуждать свои дела… — А как думаешь, если бы Стас знал?.. — Нет. Ты сама понимаешь, что он мстил не за тебя, а за ту Юлю, что придумал себе сам. Мы же обсуждали когда-то всяких сталкеров — вот тут именно такой вариант. — Жаль… — А мне нет, — я встал и подошёл к ней вплотную и даже взял её лицо в ладони, чтобы не упустить ни капли её душевных страданий. Как знать, когда вновь представится шанс. — История не знает сослагательного наклонения. Не существует никакого «бы». Если бы Тихонов знал, что Юля — это ты, он бы убил тебя просто за то, что переживал. Только не старался бы привязать все к памятным местам, и я бы не пришёл на помощь. И мы бы с тобой не разговаривали. Не испугайся ты тогда и сорвись вместо Марины… Мы бы тоже с тобой не разговаривали. А мне, признаюсь, нравится то, что ты сейчас здесь. Юля всё-таки заплакала, и наш поцелуй получился солёным и мокрым от слез. Всем случившимся за сегодня Ежова была раздавлена всмятку, а потому целовать её было приятно, как никогда раньше. Я всё-таки не просто раздобыл против неё компромат, но и саму девушку удержал. — Но все же, — прошептал я ей на ушко, когда поцелуи наконец закончились, — если ты захочешь умереть, не делай сложностей. Тебе стоит просто попросить.