Меж двух миров

Буря началась раньше, чем они успели достичь укрытия, поэтому, оказавшись под сводами сухой и промёрзшей пещеры, они разве что не слетели на землю при попытке сехлата отряхнуться. Джим легко спрыгнул с широкой спины животного, а вот Споку пришлось приложить некоторое усилие, чтобы удержаться на ногах. Человек смотрел на своего Наставника, как тот ослаблял на сехлате ремни управления, и никак не мог отделаться от ощущения медленных редких вдохов и очень резких выдохов под своими руками. Похоже, Высшему было нехорошо, но как и чем ему помочь, Джим мог только предполагать, а спрашивать и начинать неловкий разговор желания не возникало. И так им предстояла целая ночь один на один, и Джим не был настолько наивным, чтобы надеяться на дружеские посиделки и здоровый сон. За входом в пещеру пейзаж застилала белоснежная шаль, и Спок, держась за повод скорее для сохранения собственного равновесия, чем для управления сехлатом, направился в глубь пещеры. Гулкие шаги за спиной подсказали, что беглец не собирается немедленно дать дёру. Это было хорошо. Это давало надежду, что у Высшего хватит сил продержаться. Пещера была ему знакома. Ещё будучи совсем молодым, он сбегал сюда, чтобы медитировать. Это не было принято, но и не возбранялось. Отлучки иногда получались короткими, иногда затягивались до недели, но не больше. Вероятность, что кто-то ещё знает об этом месте, была минимальной. Любителей выбираться за пределы Внешних Земель можно было пересчитать по пальцам. Выпустив повод, Спок, придерживаясь за стену, с трудом опустился на землю и вытянул ноги. Он очень давно не выходил на солнце. Так давно, что организм успел окончательно отвыкнуть. И это было очень нехорошо: сделалось больно дышать, а мысли в голове путались, пытаясь забраться как можно глубже и запереться в лечебный транс, но позволить себе это Высший пока не мог. — Джим, — тихий шёпот и надежда услышать ответ в тишине. Шаги давно замолкли, а глаза открывались с большим трудом. Идея уснуть на несколько часов внезапно показалась более чем привлекательной. — Что? — раздался такой же тихий ответ, и очень-очень близко, словно человек сидел рядом. А потом обжигающее прикосновение к руке, словно удар током. Спок вздрогнул и отдёрнул руку. Недовольное сопение вполне могло означать обиду. — Джим… Когда закончится буря, ты должен вернуться. Ему удалось это произнести. Значит можно… — Ничего я не должен. Нет, не можно… — Не упрямься. Ты должен вернуться во Внешние Земли. Сехлат тебя доставит. — А что, если я не хочу, — голос был резким, словно тень скрывала рассерженного подростка, а не мужчину. — У тебя нет выбора. Они поймают тебя и вернут. А потом казнят. Ты не знаешь, что ждёт тебя за грядой. Остановись, пока не поздно. — Да, я не знаю. Будто бы знаете вы. — Я знаю, — в горле было очень сухо, и Спок откашлялся. — Я хорошо знаю эти места. И послушай меня, вернись. Ты не найдёшь там, что ищешь. — Откуда вам знать, что я ищу? — Джим, я знаю тебя. Я сам выложил путь твоего становления. Всё, чему ты научился… — Всё, чему я научился, должно было стать мусором, поскольку вы, дорогой Наставник, от меня отказались. После этого обвинения, хоть и совершенно заслуженного, дышать Высшему стало совсем тяжело, и он постарался развести плечи, но это была бессмысленная попытка. Причина была в другом. — Всё, чему ты научился, должно было стать началом новой эры. Ты должен был ею стать. Но… Мысли начали путаться в голове, и Спок замолчал. Его чёткий, структурированный разум начинал предавать его, и это пугало. Он уже не был так уверен в словах, которые говорил. — Но что? — Джим, похоже, придвинулся ещё ближе, поскольку взволнованный голос прозвучал над самым ухом. — Извини. Ты — мой неудачный эксперимент. — Я… что? Столько обиды, столько боли в этом голосе. Спок тоже её чувствовал, но его тело уже забыло, как это — проявлять подобные эмоции. Любые эмоции. — Когда мне разрешили обучать тебя, я надеялся, что твой пример докажет Высшим, что Дети Света так же достойны знаний. Что они так же способны использовать их во благо. Но когда вместо того, чтобы идти путём Дарения, ты решил идти по пути Разрушения… — Разрушения? Я лишь хотел, чтобы люди поняли, что живут как рабы. Что их просто используют, как скот, для выживания, для кормления. Вы же это знаете. Вы же это тоже понимаете! — То, что это понимаю я, ещё не значит, что это примет старшая каста. Продолжить наше обучение значило бы подвергнуть опасности устоявшееся общество. Пойми, после разделения нас на два клана, Высшие не хотят никаких изменений. И уж точно не таких кардинальных, какие можешь привнести ты. Если что-то и случится, то за смену нашего поколения, не твоего. Ваша жизнь — это один этап становления Детей Ночи. Слишком быстро. Тебе не простят… Одумайся… Вернись… У тебя есть… возможность. С каждым словом всё меньше сил оставалось на убеждения. Спок уже даже не мог открыть глаза, чтобы разглядеть своего ученика в гнетущем сумраке пещеры. — Одуматься. Но вы же сами всё сказали! Я не смогу отказаться от своих идей. Я не хочу! И единственное, что мне остаётся — это уйти. — Нет… ты… не знаешь… — Так расскажите мне! — Голос снова раздался совсем близко. Так близко, что дыхание человека касалось лица Высшего. — Расскажите. — Не спорь, — хотел было повторить Спок, но не услышал собственного голоса. Губы, взяв пример с других частей тела, просто отказывались шевелиться. Он устал. Он подверг свой организм слишком большой нагрузке после слишком продолжительного отсутствия практики, и сил на убеждения не осталось. Нелогично было надеяться, что организм помнит, как это — выживать на Солнце, после двадцати лет полнейшего его отсутствия. Впрочем, о какой логике можно было говорить при столь близком общении со столь нелогичным человеком? На осуждающий себя вздох Спока ещё хватило. Но дальше сознание погрузилось в темноту. А Джим сидел рядом и слушал, как меняется дыхание Высшего. Всё тише, всё реже. Когда даже напряжённый слух перестал что-то улавливать, а сехлат в дальнем углу жалобно заскулил, Джиму стало больше, чем просто не по себе. Вскочив на ноги и обшарив пещеру у входа, он нашёл несколько крупных веток, сложил домиком в импровизированном месте «ночлега» и разломил над ними несколько серных палочек, изобретением которых когда-то очень гордился его отец. В своём быту они огонь использовали редко, но была какая-то особая романтика в живом пламени, которую Джим в детстве никак не мог понять. Костёр разгорелся быстро и дал достаточно света, чтобы различить в чёрной груде тряпок Высшего. Джим снова к нему приблизился и откинул капюшон с головы Наставника. Ни один мускул не дрогнул на сером осунувшемся лице. При их последней встрече Спок выглядел куда лучше, чем теперь, и человек ощущал себя в этом целиком и полностью виноватым. Облизав палец, он поднёс его к лицу Спока, но то ли в пещере было слишком холодно, то ли дыхание было слишком слабым — Джиму показалось, то тот не дышит. Памятуя время, проведённое с соседской девочкой Кристиной, которую избрали для обучения врачевательству и лечению Детей Света, он начал искать пульс на шее у Высшего, но прощупать ничего не удалось. Началась паника. Да, Солнце для Детей Ночи смертельно из-за своей радиации. А Спок так долго его преследовал. Джим успел предположить, что тот просто нашёл способ этому противостоять. Похоже, что нет. — А потом вы мне ещё скажете, что подобное поведение полностью логично, да? — Рассерженно огрызнулся он на молчаливое почти отсутствие Спока. — Особенно, если умрёте сейчас. Всё, что было связано с энергетической подпиткой Детей Ночи, вызывало у Джима дрожь и неприязнь, чему активно помогала прекрасная память, подсовывая яркие воспоминания из детства, однако страх потерять самое близкое существо, которое у него было, оказался сильнее прочих эмоций. Распахнув чёрную ткань, в которую на манер плаща был закутан Спок, и расстегнув длинный ряд крохотных крючков, застёгивание которых наверняка было чем-то вроде очередной формы медитации и тренировки терпения, он уперся взглядом в обнажённую грудь. В голову полезли ненужные мысли и вопросы, типа «а ему не будет холодно?», которые совершенно абсурдно прозвучали бы в подобной ситуации. Отделаться от них было не просто, но они и не мешали действиям. Энергия, которую его организм успел впитать за целый день под Солнцем, приятно покалывала всё тело, особенно в груди и на кончиках пальцев, желая найти выход. Выдохнув, Джим положил ладонь на солнечное сплетение Высшего и почувствовал, как сердце начало колотиться с удвоенной силой. Кожа у Спока была гладкой, тонкой и невероятно холодной, словно стены пещеры. Однако ни один камень не был способен с такой силой высасывать энергию, которую Джим и не думал в себе удерживать. Слишком много, слишком долго. Для чего она ещё нужна, как не для поддержания жизни в том, кто дорог? И какой в ней будет смысл, если Спока не станет? Джим отдавал себе отчёт в том, насколько важен для него Высший. Но он не до конца осознавал, что весь этот побег, попытка вырваться и обрести свободу — всё это строилось с оглядкой, что когда-нибудь он сможет сказать Наставнику: «Смотри, что я могу! Смотри, это всё — я сам. Это всё — благодаря тебе». И никаких больше «вы». Они стали бы равны, и у него появился бы шанс… Хотя какой уж там шанс, если он — всего лишь неудавшийся эксперимент. Голова начала кружиться, а грудь под ладонями стала размеренно вздыматься и опускаться. Облегчение от того, что его Высшему стало лучше, только уменьшало, но никак не убирало боль. Но как это продолжало уживаться с нежностью и необходимостью быть рядом со Споком, Джим даже себе не мог объяснить. Когда в передаче энергии уже не было необходимости, он медленно, позволяя себе прикосновения к коже Высшего, застегнул все крючочки и отсел к противоположной стене, будто от этого соблазн уменьшился бы. Будто от этого не было так больно. Спок очнулся ночью, под особенно мелодичные завывания вьюги, которые угрожающе доносились от входа в пещеру. Он сразу заметил и костёр, и отсевшего от себя ученика, но ещё какое-то время лежал неподвижно, из-под полуопущенных век наблюдая за Джимом. А тот сидел, обняв подтянутые к груди колени, и выглядел абсолютно несчастным. — Спасибо, — наконец проговорил Высший, принимая медитативную позу и отталкиваясь лопатками от жёсткой стены. — Это традиционная плата, — человек пожал плечами и усмехнулся. — Какая плата? — Ну, или помощь. Как в легенде про Сайека и Джака. — Если сравнивать нас с персонажами древнего сказания, то наша смерть будет очень скорой. И твоя придёт первой. — А я говорю не о вашей версии легенды. — Не о нашей? — У нас тоже есть своя легенда, и там совсем другой финал. — И какой же? — Джака не убивают. Ему удаётся сбежать. И Сайек уходит вместе с ним. Джим внимательно наблюдал за Споком, надеясь увидеть хоть какой-то намёк на то, что его уловка удалась, но Высший, как всегда, выглядел очень спокойным и уравновешенным. — Это всего лишь легенда. — Раз у наших столь разных народов есть настолько похожие легенды, то это значит, что хотя бы часть из них является правдой. — Нет, это значит, что история наших народов издревле тесно переплетается. Джим разочарованно вздохнул и на какое-то время отвёл взгляд. Но долго хранить молчание в компании Высшего у него никогда не получалось. — Что там, за грядой? — Мир, который ты не знаешь и к которому ты не готов, — начал Спок, будто готовился к этому вопросу. — Мир Детей Света, живущих в городах, строящих дороги и вспахивающих землю. Ты не знаешь их языка, а они не поймут твой. — И они не знают о нашем существовании? — Нет, — Высший отрицательно мотнул головой. — Не знают. Они вообще мало что знают. Их уровень развития гораздо ниже нашего. При нынешнем темпе их развития пройдёт восемьсот десять лет, с возможным отклонением в пределах тридцати, прежде чем они достигнут того уровня жизни, к которому привык ты. — Но почему никто из них не приходил? Почему мы не слышали ни о ком извне? Сехлаты? — Защитный барьер. Наши предки установили его на тридцать восемь километров вокруг Города четыреста девяносто три года, пять месяцев и восемь дней назад. Никто извне просто не сможет пересечь этот барьер. Покинув эти земли, ты не сможешь вернуться. — А кто сказал, что я захочу? Спок не ответил. Он сидел, сцепив руки и глядя на небольшие язычки пламени, глодавшие тонкие, иссохшие ещё несколько месяцев назад ветки. — Как вам это удалось? Высший продолжил хранить молчание, и только поднятая бровь выдала его любопытство. — Почему вы выжили? Ведь никто из Детей Ночи не способен пробыть под Солнцем больше пары часов, а вы полдня меня преследовали. Спок как-то по-особенному распрямился. — Моя мать. Она была человеком. Дитя Солнца. Несколько секунд Джим потрясённо молчал. — И вас приняли? Несмотря на… — У представителей старшей касты не так часто рождаются дети. Хотя мой случай можно считать исключительным. — А где она сейчас? — вопрос Джима был осторожным, словно он опасался спугнуть желание Спока отвечать. — Она умерла. Много лет назад. Жизнь людей коротка. Джим кивнул и несколько минут рассматривал носки своих ботинок, набираясь наглости или смелости. — Так значит, мы с вами похожи. — Поясни. — Я теперь не чувствую себя частью своего общества, вы всегда были немного чужим для своего. — Это так. — Тогда… — глубокий вдох. — Вы пойдёте со мной? — Что? — Пожалуйста, давайте уйдём вместе! Вы знаете, что нас ждет там, за грядой. К тому же, раз нас будет двое, то мы не встретим ничего, с чем не справимся! — Джим, я не смогу пойти с тобой. А тебе настоятельно советую вернуться. Если тебя поймают, то мне не удастся снова предотвратить казнь. До барьера ещё довольно далеко. Я не хочу быть повинен в твоей смерти. — Сехлаты вас раздери, вы уже повинны в моей жизни! Рассердившись, Джим вскочил на ноги и направился к выходу из пещеры. Его колотила дрожь. От холода, поскольку он отдал много энергии, а одежда не могла так хорошо согреть. От негодования, что ему не удалось уговорить Спока идти вместе. Но зачем, зачем он тогда последовал за ним? Вернуть? Это не было похоже на столь логичного в своих поступках Высшего. Когда Джим вернулся, чтобы спросить, то застал Спока спящим. Видимо, с получением ответов нужно было ещё подождать, если они вообще могли быть получены. Спок проспал всю ночь. События прошедшего дня сильно его подкосили, а Джим в волнении ходил по пещере, собирая ещё ветки для костра и раздражая своим мельтешением сехлата. Но так было проще бороться с желанием разбудить Наставника. К утру буря стихла, и перед самым рассветом он закинул сумку на плечо и пошёл к выходу из пещеры. Не прощаясь, не оборачиваясь, и уж точно не собираясь возвращаться. Но отойти далеко от ночного убежища ему не удалось. Когда перед ним распростёрся крутой склон, за которым вдалеке виднелся перевал через гряду, сильная рука взяла его под локоть. — Джим. — Не хочешь идти со мной, — оттого что его продолжали удерживать, Джим взбесился и обернулся, прожигая взглядом осунувшееся, измождённое лицо. — Но и отпускать меня не хочешь! Кривя губы, он с силой выдернул руку из хватки, но его тут же снова схватили за плечи. — Ты не знаешь, что там тебя ждёт! — О, зато ты у нас знаешь абсолютно всё! В очередной попытке вырваться Джим подался назад. Внезапно под ногами образовалась пустота, и, падая на спину, он успел ухватиться за Наставника, которому в свете последних событий не хватило сил, чтобы удержать обоих. И они покатились кубарем по снежной трухе вниз с холма. Когда земля выровнялась, Джим откинулся на спину и, глядя в светлеющее предрассветное небо, громко рассмеялся. Какой же он дурак. Он в чём-то сомневался? Да он уже делал то, что хотел. Неуклюже, криво, глупо, но делал! Приподнявшись на локтях, он заметил уже стоявшего в нескольких шагах Высшего. Отряхнувшегося, прямого и глядящего в сторону перевала. — Спок. — Он подошёл и взял Наставника за руку. Тот не сопротивлялся и как-то очень обречённо поджал губы. — Могу я так тебя называть? Высший перевёз взгляд на их сцепленные руки, и только бровь дёрнулась в намёке на удивление. Нагнувшись, Джим зачерпнул горсть снега и, занеся руку над Споком, разжал ладонь. Снежинки, те, что не слиплись, осели на волосах, на бровях и ресницах. Некоторые прилипли к бледной коже, но не таяли, мирно поблёскивая. Кожа у этих Детей Ночи всегда была слишком холодная. Поборов подступивший к горлу ужас от того, что он собирался сделать, Джим потянулся и коснулся ледяных губ невесомым, нежным поцелуем, однако, почувствовав, как губы Наставника приоткрылись ему навстречу, осмелел и порывисто обнял, делая поцелуй чуть дольше и чуть жарче. Когда он наконец отстранился, на лице Спока не осталось ни единой снежинки. Вместо них поблёскивали крохотные талые капельки. — Ты как хочешь, а я всё равно заберу тебя с собой, — выдохнул Джим и, слыша неразборчивое «это нелогичный выбор», засиял счастливой и открытой улыбкой, которая была хороша видна в ярких лучах зимнего рассвета.