Меж двух миров

Снег под весом взрослого мужчины ожидаемо проваливался, замедляя шаги и будто бы нарочно стараясь задержать. Джим остановился и согнулся, переводя дыхание. Дрожь в ногах предательски пыталась подсечь колени и утянуть человека в ледяное хрусткое серебро. Джим обернулся. За спиной остался лес, а за ним — его родные Внешние Земли. Конечно, их видно уже не было. Только заснеженный горб опостылевшего холма, в котором вырыли свои норы Дети Ночи, возвышался над острыми макушками хвойных деревьев. Если верить положению солнца, то близился полдень, а значит, он бежал уже больше двух часов. Неудивительно, что ноги начали сдавать. Но на продолжительный отдых можно было не рассчитывать. Чем дальше получится уйти, тем лучше. Тем меньше шансов, что его вернут и казнят. Стащив с себя короткую подбитую мехом куртку, а также плотно прилегающий шерстяной свитер, он затолкал всё в заплечную сумку, кинул её на землю и раскрыл объятья Солнцу. Несколько глубоких вдохов — и дрожь в ногах стала постепенно отступать, силы начали возвращаться и хрупкий наст перестал казаться препятствием на пути к свободе. Решив не одеваться и компенсировать потерю тепла получением энергии, и даже зная, как к вечеру это его вымотает, Джим поспешил дальше. До захода солнца оставалось не больше пяти часов. И за это время ему нужно было успеть добраться до горной гряды, за которой… Он не мог с уверенностью сказать, что там находится. Перерыв все доступные материалы в библиотеках Детей Ночи, даже взломав (надо сказать, очень неумело), некоторые базы данных, он раз за разом натыкался на простую фразу «Доступ разрешён только представителям старшей касты». И ничего он не мог сделать против этого простого, но непреодолимого барьера. Он не только не принадлежал к этой самой касте, он даже не был «ребёнком ночи». Всего лишь человек. А обращаться снова за помощью к единственному, кто и так поощрял его слишком во многом… Джим резко остановился и ссутулился. В груди пробудилась уже знакомая тянущая боль, которая прежде не раз удерживала его от того, чтобы бросить всё и сбежать. Спок. Имя сорвалось с губ, и Джим сжал кулаки, борясь с желанием развернуться и побежать обратно. Его спаситель, его Наставник, его друг. В том, что все эти слова не передают и половины его истинных чувств, Джим признался себе очень давно. Но что делать с этим открытием, так и не придумал. После их знакомства с Высшим в белой промёрзшей комнате, он считал его причиной всех своих бед: гибели родителей, возвращения при попытке убежать, неудавшейся казни, которая превратилась в продолжительную пытку. Это были совершенно безосновательные молчаливые обвинения, просто Спок оказался первым Высшим, которого увидел мальчик, в результате чего тот и стал терпеливым объектом неприязни и всплесков горечи. Сперва это выражалось лишь в том, что Джим его игнорировал, а когда Спок перевёл его из камеры на нижних уровнях в комнаты Академии, в которой преподавал, тот пытался всячески напакостить Высшему: испортить книгу, сломать реплицирующее устройство, не явиться на занятия. Только это не привело ни к какому результату. Спок терпеливо объяснял, что так поступать не следует, и приносил новые книги, назначал новое время занятий. Один раз, по прошествии несколько месяцев после переселения в Академию, мальчик взорвался и наговорил гадостей, бросался обвинениями, стараясь выбрать то, что ему казалось наиболее обидным. Высший только изогнул бровь и молча покинул комнату для занятий. Понять, что же Джим натворил, ему помогла Саавик. Она оказалась невольным свидетелем устроенного спектакля и, не разделяя снисходительного настроя Наставника, высказала человеку всё, что думала о его поведении и отношении к тому, кто спас ему жизнь. Как ни странно, обидные слова, эмоционально брошенные ровесницей, возымели больший эффект, чем терпеливые монологи Высшего. Потребовался всего лишь день, чтобы одуматься и постучать в тяжёлую металлическую дверь, за которой находился кабинет Спока. Тот терпеливо выслушал извинения и назначил новые дни занятий. Это было совсем не то, чего ожидал Джим, но остался доволен исходом. Только Саавик несколько дней ходила, глядя мимо и не желая разговаривать. Джим усмехнулся и, закинув сумку на плечо, побежал дальше, высоко поднимая ноги, чтобы не цепляться за наст. Саавик очень милая девушка. Они познакомились, когда им было по двенадцать лет, но она казалась значительно старше и рассуждала «совсем как взрослая». С ней ему тоже было тяжело расставаться. Даже странно. Ему было всё равно, что он больше никогда не увидит дом, в котором жили его родители, в котором он вырос, а по Детям Ночи, ровней которым ему никогда не стать, уже тосковал. Из Академии ему пришлось уехать по достижении пятнадцати лет, и тогда двухкомнатный типовой домик приютил его. В нём не было ничего особенного или дорого сердцу. Типовые дома потому и носили такое название, что все были абсолютно одинаковы: стандартные комнаты на необходимое количество человек, шкафы с одеждой, стол с реплицирующим устройством, похожим на ящик с крышкой, узкие кровати и широкие пластины на потолке, поглощающие энергию, излишки которой отдавали Дети Света. Именно благодаря этим хитрым приспособлениям контакты между расами были сведены к минимуму. С Детьми Ночи обычно общались лишь те, кому предстояло обучать людей тем или иным видам искусства. После переезда в этот дом, «его дом», он особенно остро ощутил, что остался один. И вовсе не потому, что погибли родные: у него оставались друзья, которые постоянно приходили, много расспрашивали о том, как он жил под землёй, звали вместе проводить время. Но ему было с ними мучительно скучно. Никто из них и понятия не имел о том, где они находятся, почему живут именно так, а не иначе. Знания, которые он успел получить за четыре года и которые позже стал считать благословением, тяготили его точно так же, как смешки друзей. — Говоришь, что эти светящиеся точки в небе — такие же миры, как наш? Так как же они висят в воздухе и не падают? А если наша земля круглая, то почему все наши дома стоят ровно? Объяснять им что-либо было совершенно бесполезно. Даже верный друг детства отмахивался от разговоров о том, что изучал Джим, и неприязненно смотрел на книги. — Слушай, отстань! Я скульптор, а не дурацкий учёный. От того, что ты мне рассказываешь, дерево само по себе форму не обретёт, а значит, оно мне не нужно. Не прошло и нескольких месяцев, как он понял, что основной его радостью стали визиты в мрачные коридоры и залитую приглушённым тяжёлым светом библиотеку. Там было даже красиво: стеллажи с ровными рядами книг расположились по периметру зала, соседствуя с массивными резными столами и креслами, которые, вероятнее всего, делались Детьми Света. Каждый вечер, стоило расположиться в читальном зале и углубиться в одну из книг, за спиной раздавался спокойный глубокий голос, и что-то притаившееся внутри ликовало, ведь рядом был тот, кто мог помочь, мог научить, мог понять. Впрочем, была у Джима и одна слабость, которой он охотно потакал, — верховая езда. Поскольку днём Дети Ночи не могли покидать своих подземных убежищ, территорию по всему периметру прочёсывали крупные, приученные к непрестанному контролю и охране границ сехлаты. Как-то раз, когда Джиму только-только исполнилось девятнадцать, они гуляли со Споком по подземному городу и забрели в загоны для этих зверей. Будучи ребёнком, Джим их жутко боялся. Точнее, их боялись все дети, живущие во Внешних Землях. Родители нередко повторяли, заставая своих чад за хулиганством: «Вот не будешь слушаться, тебя сехлат заберёт». Но когда Спок подошёл к одному из них, самому крупному, и почесал за ухом, а тот довольно заурчал, весь страх отошёл. Как оказалось, слишком рано. На человека они реагировали совсем иначе, чем на своих хозяев. Прошло несколько месяцев, прежде чем сехлаты, натасканные выслеживать человеческий запах на границе Внешних Земель, перестали коситься и рычать на чужака. И был один, молодой и очень общительный, который то ли случайно, то ли нарочно разорвал Джиму кожу на плече своими большими и чертовски острыми когтями. Спок тогда быстро увёл своего ученика из загонов и помог добраться до комнат. Своих комнат. С одной стороны, это было логичным решением: с тех пор, как Спок начал возиться с человеческим ребёнком, его не понимали и нередко осуждали, а некоторые даже пытались ставить под сомнения его общественный статус и научные достижения. И если бы он привёл Джима в общедоступный пункт медицинской помощи, а потом выяснилось бы, как и где мальчик получил рану, это могло создать дополнительные неприятности. Только Джим был ничуть не расстроен подобным поворотом событий. За все годы, что он был знаком со Споком, они много времени проводили вместе, по ночам Высший иногда даже посещал его дом во Внешних Землях, чтобы они могли заниматься без посторонних, но к себе мальчика никогда прежде не приглашал. Комнаты наставника оказались очень холодными и практически пустыми. Кабинет и спальня могли похвастаться только шкафом, столом, кроватью и парой стульев. Больше в них не было ничего. Почему-то самым неправильным в понимании Джима было отсутствие окна, хотя в подземном городе было бы глупо рассчитывать на их наличие. Только жилища Низших, кучковавшиеся на улицах города, имели прорезанные в стенах щели, прикрытые прозрачными стеклянными пластинами, которые не открывались. Спок провёл своего ученика в безликую спальню, посадил на кровать и достал из шкафа небольшой металлический сундучок. — Сними рубашку, пожалуйста. От звуков этого голоса, пусть и в воспоминаниях, у Джима побежали мурашки. Он прекрасно помнил последовавшие прикосновения длинных холодных пальцев, которые обжигали, и он совершенно не чувствовал жжения или боли, пока Спок промывал и залечивал рану регенератором. Это длилось совсем недолго, но… Джим вздрогнул и с опаской обернулся. Сердце пропустило удар, и он прислушался. Вокруг стояла тишина. Ему ведь не мог померещиться хруст веток? Или мог? Он усмехнулся своей заячьей пугливости и покачал головой. Какие ветки, если лес остался позади в часе пути бегом? Тогда уж должно было повалиться дерево, а это крайне маловероятно. К тому же, его куда больше интересовало, что ждало впереди. Горная гряда приблизилась, а над ней, сколько хватало глаз, растянулась чёрная тяжёлая туча. Джим удовлетворённо хмыкнул и поспешил дальше. Через несколько часов начнётся буря, которая заметёт все следы, уничтожит все запахи. Он правильно рассчитал время. Главное — успеть найти укрытие, иначе попытка обрести свободу обернётся самоубийством, а для этого можно было просто остаться в лесу и развесить вокруг свои вещи, чтобы сехлаты быстрее нашли и вернули в подземелья, в маленькую комнатку, на жёсткий и холодный стол. Ощущение металла и тугих ремней, которое за годы так и не вытравилось из памяти и ночных кошмаров, подстегнуло его, и путь до гряды стал казаться значительно короче, нужно только выше поднимать ноги и меньше думать. Особенно о том, что могло хоть на мгновение убавить решимость и заставить пожалеть о том, чего он навсегда лишался. Он даже себе не хотел признаваться, как ему страшно. Однажды уже лишившись всего, он боялся потерять жизнь, которую можно было считать не чем иным, как подарком судьбы. Чем он отличался от сотен Детей Света, которые бегали по улицам Внешних Земель? Просто однажды он пришёл домой, а там никого не было. Просто однажды мама и папа не вернулись. Просто однажды, узнав о смерти родителей, он решил сбежать. Он слышал о редких попытках Детей Света узнать, что находится за определённой Детьми Ночи границей, но никого из них не встречал, хотя и пытался разузнать, расспрашивая друзей и старейшин. Все только пожимали плечами: люди ушли и не вернулись. Их даже не искали. Тогда он начал задавать эти вопросы своему Наставнику, но тот мастерски уходил от темы, подсовывая всё новые и новые материалы для изучения. Как раз благодаря этим материалам Джим и начал понимать, что происходит вокруг и почему они все живут так, а не иначе. Сперва это напугало, а потом начало раздражать. Чем старше он становился, тем меньше времени он проводил со Споком в молчании или слушая длинные лекции. Они разговаривали и обсуждали не только пройденный материал, но также идеи, которые рождались в пытливом человеческом уме. Судя по тому, как охотно Высший поощрял даже самые безумные и порой нелогичные выводы, построенные на полученных знаниях и догадках, это его действительно увлекало. Но почему? Почему. Вопрос, который стал первым спусковым крючком, подтолкнувшим к побегу. У Детей Ночи не были в почёте фантазии и домыслы, так почему же Спок вёл себя так, будто был заинтересованным наблюдателем за строительством воздушных замков? И почему вообще его, человека, недостойное и примитивное по всем признакам существо, пустили в святая святых и позволили коснуться книг, позволили посмотреть чуть дальше своего носа? Забава? Не похоже на Наставника. Эксперимент? Отношения, сложившиеся между Детьми Ночи и Детьми Света, напоминали не что иное, как рабство, какими бы красивыми словами это ни прикрывалось: взаимовыгодное взаимодействие, симбиоз. Эксплуатация с иллюзорной свободой выбора. «Знания — сила», — так начинался главный труд их провидца и идеолога Сурака. Джим как никто другой прочувствовал истинное значение этой фразы на себе. По сравнению со всеми жителями Внешних Земель он был единственным, кто действительно обладал знаниями и силой для борьбы. Но сражаться в одиночку против общества, существовавшего веками? Даже поддержка Спока, в которой он, впрочем, не был уверен, не смогла бы сильно помочь. Положение Высшего с каждым годом становилось всё более шатким. «Они видят угрозу в обучении раба», — как-то проболтался Джим своей подруге, выпив странную жгучую жидкость, которая должна была прояснить разум, но вместо этого только его затуманила. Саавик была удивлена и не скрывала этого. «Подобные идеи опасны», — она сперва возмутилась, а потом придала лицу безразличное выражение и по истечении продолжительного молчания заключила: «Но они кажутся логичными». Больше они это не обсуждали. Дети разных миров, признающие разумность идей, ставящих под угрозу существование общества. Ни к чему хорошему это не могло привести. Тем более, что они были уже далеко не детьми, чтобы это сошло им с рук, стоило кому-то из Высших их услышать. Впрочем, не попытаться это обсудить со Споком он не мог. Весь день подготавливая речь, вечером он развлёк Высшего длинным монологом, в который постарался вместить все свои рассуждения и взгляды на то, каким он видит общество сейчас и в будущем. Спок после этой, как он выразился позже, обличительной речи выглядел расстроенным и долго молчал. Но потом… — Ты уже достаточно взрослый, чтобы нести ответственность как за свои поступки, так и за свои речи и даже мысли. Полагаю, наши занятия следует прекратить, а тебе ещё не поздно заинтересоваться искусством. За окном типового домика прошаркали чьи-то шаги, но Джим их не услышал, ощущая себя преданным. Двадцать один год. Да, взрослый, только Саавик, как Дитя Ночи, по-прежнему считалась подростком, и её идеи, пусть и не столь радикальные, как его, вряд ли послужили бы отказом от обучения. А уж обменять знания на кисточку и мольберт было равносильно отказу от всего, чем Джим жил, к чему стремился, кем он сам себя считал. В тот вечер он снова взорвался и, накричав на Спока, не очень вежливо попросил его уйти. И тот не только безмолвно покинул дом ученика, но и не пришёл следующим вечером ни к Джиму, ни в библиотеку. Рассерженный и обманутый в ожиданиях, Джим посреди ночи пришёл к комнатам Спока, намереваясь снова поговорить, но того в комнатах не оказалось. Джим несколько часов прождал под дверью, и только ближе к рассвету Наставник пришёл: более бледный, чем обычно, с тёмными кругами под глазами и невероятно уставший. Если он и удивился, обнаружив незваного гостя, то никак это не показал. Налив две кружки травяного чая и не услышав ни одного вопроса, он сам рассказал, что был на собрании старшей касты, на котором его очень вежливо, и, как мог предположить Джим, не менее безжалостно, раскритиковали и порекомендовали прекратить контакт с человеком. — Данные рекомендации считаются приказам? — Мы не приказываем друг другу, — ответил Высший. — Мы равны. Джим фыркнул. — Но почему? Какие у них причины запрещать тебе, ладно, не обучать, но даже общаться со мной? — Тебя вчера слышали. А поскольку я был твоим источником просвещения, они считают, что я сам зародил в тебе эти идеи. Больше в то утро они не разговаривали. Джим много что мог сказать, но решил сперва… подумать. Спок почти сразу ушёл спать, не прогоняя ученика, а Джим долго бродил по кабинету, бессистемно касаясь пальцами вещей: бумаг, корешков книг, немногочисленной посуды, кнопок на реплицирующем устройстве. Электронные часы показывали десять утра, когда он заглянул в спальню Высшего. Наставник спал, лёжа на спине. Брови его были нахмурены, словно он видел дурной сон, а одна рука свисала с узкой и жёсткой постели. Повинуясь сиюминутному порыву, Джим приблизился и опустился рядом с кроватью на колени. Длинные пальцы Наставника были расслаблены и казались ненастоящими, словно вырезанными из камня. Чтобы развеять это ощущение, Джим протянул руку и коснулся их. Холодные, с сухой и гладкой кожей, Джим нередко, словно завороженный, наблюдал, как они вычерчивают графики на сенсорных планшетах в библиотеке, как пролистывают его записи, как убирают с его лба слишком отросшую чёлку… В груди болезненно закололо, и, развернув кисть Высшего к себе ладонью, он наклонился и поцеловал запястье. Холодное, пахнущее травами и землёй, как недавно заваренный чай. Губы потянулись для второго поцелуя, уже выше запястья, но Джим остановил себя. Он знал, к чему это может привести, но воплощать фантазии, которые посещали его уже на протяжении пары лет, казалось не время и не место. Когда человек покидал спальню, ему послышался тяжелый вздох за спиной, но оборачиваться он не стал, стараясь как можно быстрее покинуть комнаты Наставника, надеясь, что тот ничего не почувствовал и при следующей встрече всё будет как обычно. Но на следующий вечер Джима не пустили в подземный Город — постановление старшей касты. И Спок тоже больше не переступал порог его дома. Неделя прошла в бессмысленных прогулках по городу и рядом с границей Внешних Земель. Сехлатов он не видел, но это было только к лучшему. А на десятый день к нему заглянул знакомый преподаватель, и сообщил, что Джима распределили в его группу по лепке из глины. Парень только кивнул со словами, что завтра явится на занятия, и начал судорожно перебирать конспекты, вспоминая всё, что он изучал о погодно-климатических условиях и географическом положении их места обитания. Ещё через месяц, на рассвете, он покинул Внешние Земли… Первое попавшееся на пути дерево, после продолжительного бега по заснеженной пустоши, вызвало восторженный возглас. Всё оказалось не так уж и сложно. Ещё пара часов, и начнёт темнеть. Вот только буря грозила начаться раньше. Облака уже перебрались через гряду и быстро приближались, намереваясь в ближайшее время скрыть солнце, беззастенчиво отражающееся от снега и бессовестно слепящее. Но радости не суждено было продлиться долго. Хруст, который Джиму пару часов назад послышался из леса, теперь раздавался непрерывно и явно приближался. И это хрустели не ветви, это крошился наст под очень тяжёлыми и очень быстрыми шагами. Можно было и не оборачиваться, чтобы догадаться — сехлат. Но не один. На его спине сидел кто-то в чёрном. Низший? Сомнительно, чтобы кто-то из Детей Ночи высунулся из своих нор под слепящее дневное солнце, да ещё посреди зимы, где всё слишком белое, слишком яркое. Но стоять и гадать было делом не только неблагодарным, но и опасным. И Джим снова побежал, уже не надеясь достичь укрытия, но остановка была равносильна признанию собственного поражения, а проигрывать он не любил. Гонка вышла короткой и однообразной: по прямой, по совершенно открытому пространству, где преследователя обмануть просто невозможно. Только услышав фырканье практически у себя над ухом, он резко остановился и закрыл глаза. Если уж его убьют, пусть это будет быстро. Бороться против огромного зверя с острыми когтями и его хозяина, не имея никакого оружия, — глупо. Но шаги за спиной стихли, а удара не последовало. Джим обернулся и уставился на существо, закутанное в чёрный плащ и капюшон. — Залезай, — послышался знакомый, но очень слабый голос. — Через полчаса начнётся буря. Здесь недалеко есть пещера. Джиму сперва показалось, что он ослышался, но, быстро справившись с замешательством, он ловко забрался на недовольно топтавшегося сехлата. Короткое колебание, и Джим обхватил обеими руками своего преследователя за талию. «До чего худой», — успело пронестись в голове, прежде чем он услышал красивый напевный звук, от которого зверь рыкнул и побежал дальше, к гряде.