По-человечески

13 февраля.       Я старался дышать глубоко и ровно, не выдавая своего затяжного напряжения, стараясь не сжимать до посинения кистей рук мягкий подлокотник пахнущего старостью и пылью кресла… но все напрасно. Матерь всевышняя, эта проклятая девчонка доставила мне кучу душевных и немало физических страданий, но это — верх унижения. — Молодой человек, — с присущей старичкам хрипотой в голосе развеяла тишину Аксинья Иосифовна, поправляя голубой платочек, из-под которого были видны поседевшие волосяные пряди. — Ты чай попробуешь, или сразу начнем? Предупреждаю, я очень придирчивая в этом плане, так что постарайся уж, — восьмидесятилетняя бабушка излучала доброту и светлую улыбку, но только не для меня. — Д-да, д-давайте, — матерь всевышняя, я заикаюсь как законченный придурок с психоневрологическим недугом на первом приеме у логопеда. К такому повороту событий меня жизнь не готовила. Можно ли как-то повернуть время вспять и бросить дурацкого короля бубен на стол в тот злосчастный и очень уж неудачный для меня день?       Пока я пытался унять внутреннюю дрожь, старушка Аксинья шустро для своего возраста принесла кипельно-белую простынь из темной комнаты и аккуратно постелила на диван. — Сынок, только ты сильнее будь, хорошо? Мне лет-то сколько, чай и не почувствую, хе-хе, — разулыбалась она себе под нос, расстегивая коричневые пуговицы на цветастом домашнем халате. Ну, Сашка… Придушу сучку!

***

      Это случилось достаточно давно, чтобы забыть вопиющую обиду и перестать проклинать одного эгоистичного человека. Биологическая мать умерла сразу после моего рождения — я даже ее фото ни разу не видел — отец долго переживал и, по рассказам моей любимой бабушки, пил не просыхая до первой горячки. Так получилось, что свою новую любовь он встретил ровно десять лет спустя, а я этот выбор не одобрил. Вот тут и началась вся белиберда.       Я ненавидел отца за жалкую, просто смехотворную слабость, за предательство любви к матери, за его частые пьянки в компании себе подобных. От них же я с удивительной периодичностью получал по ушам до тех пор, пока однажды не разбил бутылку о голову одного из пропитанных алкоголем подонков, а осколками стал бросаться в остальных, пока мой любимый отец лил сопли на стол. Убого. Страшно было подумать, до чего человек может себя довести. Ну нет, я таким не стану. Бабушка говорила: «Настоящие мужики мало ерунды несут и много полезного делают». Не знаю почему, но эти слова чем-то зацепили подростковое сознание, постоянно воплощая образ этого мужика. Иными словами, мне нужен был жизненный пример такого мужчины, а раз его нет, то я старался соответствовать вымышленному персонажу, который утолил бы мое сердце.       Мне было одиннадцать, когда я впервые увидел ее. Ярко-рыжие от природы волосы напоминали мне никем не обузданное пламя — как раз такое, какое полыхало внутри меня. То самое, что горело, затрудняя дыхание худому, озлобленному на весь мир подростку. Свет ее улыбки разогнал тугую ненависть до тупой привычки. Ее искрящиеся радостью глаза отпечатались в памяти чем-то волшебным, неосязаемым для всего остального мира. Даже маленькая щербинка между двумя передними зубами не могла испортить ее прекрасный образ. Я впервые испытал восхищение к человеку. От доселе мною не испытываемого чувства потерял ход времени и пялился на нее, будто придурок. Из транса меня вывел голос отца: «Теперь мы все одна семья».       Сказать, что внутри оборвалась нить взаимопонимания с внешним миром, было бы глупо. Она не просто оборвалась — ее взорвали, разрывая на мелкие ошметки чистый разум, роняя трезвое сознание в темную пропасть, будто камень для проверки глубины. Мне словно перекрыли кислород — не мог выдавить и слова, а потому убежал прочь. Глупо, по-детски, слабодушно убежал. Для меня не было той женщины, которую я мог бы назвать матерью.       За мной даже никто не последовал, чему я несказанно радовался. Нужно было успокоиться, привести в порядок разгоряченное лицо и извиниться перед ними. Моя ненависть не должна литься на невиновных; ни женщина, ни рыжеволосая девчонка не виноваты в том, что отец мудак. Бабушка учила, что женщин обижать и оскорблять нельзя, они вроде как слабы в сравнении с мужчинами, потому надо исправить нелепую ситуацию. Но своего мнения я не изменю. Мне не нужна новая семья, она вообще мне не нужна (такая уж точно).       Вернуться обратно заставили совесть и неподдельный интерес к той конопатой девчушке. Вернулся, извинился, ушел в свою комнату. Лишние контакты с новыми людьми мне не нужны, немного пугает. Пусть делают что хотят, лишь бы не мешали моему личному пространству. О котором пришлось забыть, ведь спустя пару минут раздался слабый стук в комнатную дверь, будто человек за ней боялся, а может не решался сделать окончательный шаг. Неужели та тетка? Или… — Что надо? — голос грубее, но выражения подбираю соответствующие, она ведь женщина, пусть и маленькая. — Это… м-можно войти? — ниже меня, дрожит как осиновый лист, в глаза не смотрит. Боится? Я же ничего еще не сделал. — Зачем? — Н-ну… — она запнулась, переминаясь с ноги на ногу, набрала воздуха. — Давай будем друзьями? — выпалила как на духу, таращась своими огромными, серыми, как дождевое небо, глазищами, что я опешил. Дурочка что ли? Пытаюсь максимально серьезным выглядеть, а она дружить собралась. Друзьями так просто не становятся. — Меня Сашей зовут.

***

8 сентября. До       Суббота, утро, и я, ненавидящий выходные. Лучше по школе шататься, нежели оставаться лишний час дома. — Ле-еша-а, — донесся девичий крик, приближающийся к моей комнате. Матерь всевышняя, пожалуйста, спаси и убереги раба своего, Алексея, от этой неугомонной девчонки. Молю! — Лешка! Я знаю, что ты не спишь, так что выходи по-хорошему, — пригрозили мне снаружи, сопроводив интонацию грозным стуком. — Завтракать не буду, уходи. — Чего-о?! А ну-ка, повтори, — несчастную дверь, видимо, сильно толкнули ногой, и она с характерным звуком стукнулась о стену, сотрясая пространство комнаты. — Ой, прости-прости-прости-прости, — завизжала Сашка, отворачиваясь и закрывая глаза руками. Да, я как раз уже встал и собрался одеться. — Нехорошо глазеть на полуголых мужчин, — грозно бурчу на нее. — Когда ты уже запомнишь, что перед вторжением в чужую обитель нужно получить разрешение, бесстыдная ты женщина? — быстро надел спортивные штаны, принялся за футболку. — Не называй меня женщиной! Мне пятнадцать, я девушка! — А ты не входи, когда не просят. Можешь повернуться, — сколько раз бы я не просил, она не слушает. Приставучая лиса.       Прошедшее лето выдалось тяжёлым. Где-то в конце мая отец пропал на целый день, хотя за прошедшие пять лет такого не было. Пошел в магазин и не вернулся, телефон не доступен. Когда я пришел с занятий, навстречу выбежала заплаканная тетя Лена (мамой ее назвать до сих пор не могу). Она добрая, светлая, такая впечатлительная, что ее горькие слезы не могли не тронуть. Эта женщина часть семьи, она заботится о нас, и она плачет. Я не могу оставить всё так, как есть.       Выяснив причину ее слёз, бросил сумку и побежал по давно знакомому маршруту, который запомнился ещё с девяти лет. Иной причины его исчезновения быть не может. Подонок. Не прощу, если моя догадка верна.       Добежал до старого подъезда в полузаброшенной пятиэтажке. Пока пытался отдышаться, расслышал мужской смех, чей-то кашель и мерзкий лязг бутылок. Ногой вышиб шаткую дверь. Передо мной до скрежета зубов и дрожи в пальцах предстала знакомая картина, которую я бы предпочел никогда больше в жизни не видеть: четверо алкашей, среди которых и мой. — Сволочь! Как ты можешь?! — кричу так, что от высоких коридорных стен эхом отдается моя ненависть. — Лена плачет из-за тебя. Ты ведь обещал! Обещал, что завяжешь! — Сынок, я… — Заткнись! — не дал ему договорить, ударив кулаком в скулу, отчего тот пошатнулся и упал туда, откуда встал. Мне всего шестнадцать, ему — тридцать девять. Я тренирую тело с одиннадцати как раз для этого случая — как знал, что он не сдержит слово. — Эй, пацан, — меня окликнул один из них, что покрупнее. — Ты, малясь, берега не попутал? — перегаром несёт за версту. Мерзко. Противно до блевоты. Злобно таращусь на него. Ну давай же, спровоцируй. — Оставь, Коль. Это мой сын, — бормочет из-под стола. Смешной, лежал бы лучше. Там тебе и место. — Никогда! Слышишь?! Больше никогда не возвращайся в тот дом! Я не позволю тебе причинить им ещё большей боли, низкая ты мразь! — разгорячённо ору до содрогания стен. Кровь бурлит, надо остановиться, иначе я больше не смогу контролировать себя. — Манатки оставлю рядом с подъездом, заберешь. Лене я сам все скажу. Не смей даже приближаться к их дому, — рычу от злости, не в силе унять распирающий гнев.       Мразь. Как я и думал, грязь останется грязью. Высуши ты ее на солнце, при первой капле дождя она вновь станет жалкой грязью. Жаль только Лену и Сашку, столько хлопот за пять лет им доставили.       Когда вернулся обратно, на меня вопрошающе смотрели две пары одинаково серых глубоких глаз. И как мне объяснить ранимой Лене тот факт, что ею некогда любимый человек вновь начал бухать? — Лен, я искренне сожалею, что так вышло, — и опять ком в горле. Они самые хорошие люди, которых я когда-либо видел. Мне больно от того, что Лена будет плакать. Женщины не должны плакать из-за мужчин. — Он больше не причинит тебе боли. Я обещаю. Прости нас за все, — опустил голову и пошел к себе собирать вещи. Я не могу остаться с ними, теперь мы не семья. Даже если бы мог, я им никто. Слышу за спиной громкий плачь тети и возгласы Саши, пытавшейся ее успокоить. Блин… не могу видеть женских слез. — Подожди! — ничего понять не успел, как меня схватили за руку и грубо развернули к себе лицом. — Что ты собрался сделать? — Уйти, — буднично ответил. Да, так и надо. Это самое правильное решение. — Это ваша квартира, ваша семья. Мы с отцом здесь не нужны. — Ты больной?! — Сашка опустила голову и крепче сжала мою ладонь. Никогда раньше не касался ее рук. Они холодные, будто неживые, и мягкие, словно какие-нибудь нежные цветы (даже слов не подобрать). Пока пытался прийти в себя, подошла Лена и… обняла меня. Крепко сжала белую рубашку на моей вспотевшей спине, запустила длинные, немного шершавые от постоянной работы с химией пальцы в мои темные жесткие волосы, громко всхлипывала куда-то в зону груди (на полголовы выше ее и Сашки), а я стоял, боясь шелохнуться, забыв как дышать. Она казалась мне невероятно хрупкой, будто от неосторожного шороха может рассыпаться на мелкие осколки. — Леш, не уходи, — шептала Лена мне в шею, а я чувствовал, как рубашка рядом с ее щекой становится влажной. — Он опять, да? Я ведь знала, что он сорвется, — еще один громкий всхлип. — Ты не должен так говорить. Ты мой сын, понимаешь? Мы никуда тебя не пустим. Я не пущу!       Нет. Зачем она так говорит? Это ведь неправда. Я почти не разговаривал с ней, не отвечал на ее вопросы, вел себя как мудак, разве что выражения подбирал. Я не знаю как поступить, но оставлять их одних почему-то не хочется. Матерь божья, как вынести женские слезы?       Прошло три месяца с того случая, а я все так же думаю, правильно ли поступил? Отца мы не видели, хотя Лена часто вспоминала о нем, а Саша лишь часто вздыхала, прося прекратить, я слышал это отчетливо благодаря тонким стенам. Изменилось лишь то, что Сашка начала доставать сильнее обычного. Участила со штурмом моей комнаты, постоянно просила помочь с домашними делами, пыталась развязать мне язык. Дурочка. Будто я любитель вести дружеские беседы.       Спасибо ей можно сказать только за то, что берегла нервы Лены от постоянных вызовов к директору из-за моих закидонов. Так получилось, что не могу держать себя в руках, когда некие подозрительные личности из параллели десятых классов пытаются зацепить меня темой бедности, родителей и моей якобы трусости. Не, я берег чужую челюсть ровно до тех пор, пока речь не зашла о семье. Тема щепетильная, самая запретная из всех, потому не сдержался и щекотнул пару «разговорчивых» ребер за школьным стадионом, пусть радуются, что не сломал. Вот тогда и началась мини-травля на «несчастного мамочкиного выскочку, возомнившего себя хер знает кем», а вместе с этим участились драки, благодаря которым я пополнил свой список друзей на пару фамилий. Точнее, идиоты шатались за мной, звали бухнуть и расслабиться, покататься на старенькой семерке под многими любимый рэпчик и позаниматься на турниках в воскресенье так долго, что я успел привыкнуть и незаметно для себя радоваться общению с вроде бы такими же, как и я, людьми. Кто-то из Сашкиных одноклассниц стучал на меня ей, отчего та возомнила себя величайшим в мире шантажистом. — Леш, Катька видела тебя за стадионом, — рыжая облокотилась о стену, величаво задрав конопатый нос. — Можешь наградить ее моими ментальными овациями, — как всегда холодно отвечаю ей, продолжая гладить школьные брюки на понедельник. — Сказала, что ты опять с Егоровым сцепился. — Направить бы ее хорошее зрение по назначению. — Теперь понятно, куда делся твой пиджак, — заговорческим тоном произнесла конопатая, прищуривая серые глаза. — Куплю новый, — наглаживаю стрелки, мужчина должен выглядеть опрятным. Ненавижу беспорядок и мятые вещи. — Я могу зашить старый, — шепнула мелкая прямо в ухо, что меня будто током ударило. Не ожидал, что подкрадется сзади так не вовремя. — И маме не скажу, но не за бесплатно. Смекаешь? — положила руку на плечо, но как только мой грозный взгляд достиг оппонента, быстро убрала. — И чего хочешь? — закончил с брюками, аккуратно вешая их на деревянный стул. — В карты со мной сыграешь? — звучит подозрительно, но сделка выгодная. Почему бы не попробовать? — На желание, — дополнила сучка, покидая мою скромную обитель.       Она явно что-то задумала. Мое недремлющее нутро чувствовало опасность, но интерес и выгода лихо взяли свое. Ох, пожалею потом ведь.