Работа над ошибками

Невилл стоически переносит это известие. - Я же не надеялся, что он меня полюбит. Ну и котлы я до сих пор взрываю, недавно проверял. – Он почесывает кончик носа. – А насчет заказов – это хорошо. Сон-трава у тебя еще есть? Когда закончится, пришли Мэган, мы с ней подружились. Маркус неожиданно просыпается на целый час. Фред устраивает переполох, разыскивая меня по каминной сети где только можно, и находит в самом подходящем месте – Хогвартсе. Мадам Помфри, увидевшая в камине в своем кабинете голову Фреда и не сдержавшая радости, жестоко расплачивается за такую непосредственность – профессор Снейп, услышав новость, объявляет стационарное лечение законченным. Он согласен, в случае крайней необходимости, посещать ее по вечерам на предмет проверки, но сейчас он откланивается, надменно кивая, и мы опустошаем его лабораторию в подземельях и отправляемся в Св. Мунго. Маркус держится за руку племянника и шевелит губами, успокаивая рыдающую от счастья миссис Уизли. Профессор Снейп расправляется с выражениями радости довольно быстро, выставив Молли за дверь и наказав Фреду не впускать целителей ни под каким видом. К обеду профессор обретает былое красноречие, переругавшись с дюжиной целителей и заместителем директора госпиталя. Я, дуя на пальцы, тупо ноющие от постоянного письма, тихо и доверительно рекомендую Падме не вмешиваться, пока это не закончится. И присоединяю свой голос к ругани, советуя настырному целителю, молодому и долговязому, не искушать судьбу. Целитель не понимает. Противным тоном, напоминающим тон профессора Снейпа, я указываю, по какому адресу, близкому к Мерлиновому, он может высказать все сомнения. Он краснеет и убирается. Я вздыхаю и смотрю на профессора. Он секунду размышляет и произносит: - Миссис Уизли. К вечеру Молли Уизли забирает Маркуса в Нору, горячо поддерживаемая Фредом. Из Св. Мунго его станет навещать Падма. Гидеон, примчавшийся из министерства, одобряет идею. Сам Маркус, в отличие от Гидеона, давно и многодетно женатого, холостяк. Здоровым он всегда баловал близнецов и с удовольствием гостил в Норе. А нам будет удобнее, если два представителя рыжеволосого семейства отныне будут жить под одной крышей… если, конечно, крыша в доме останется целой после такого союза. Мадам Помфри набрасывается на профессора после ужина, который в этот раз мы проводим в Большом зале. Директор Макгонагал, подмигивая из-под остроконечной шляпы, доверительно говорит мне, что «Поппи просто волнуется. На ее памяти это не первое серьезное ранение Северуса». - И вряд ли последнее? – угадываю я фразу. Она пожимает плечами. - Я не прочь ошибиться. Он отпускает меня домой поздно. Все записи рассортированы, ярлыки на флаконы наклеены, план на завтра составлен. Я в изнеможении прикрываю глаза. Воздух колышется – профессор Снейп проходит рядом, заставляя полы мантии лететь. Зачем так стремительно? В лаборатории… - На сегодня все, - звучит где-то слева, и я открываю глаза. – Идите. Завтра я буду на площади Гриммо. Он провожает до дверей, и я могу поклясться, что на секунду чувствую невесомое прикосновение пальцев, оглаживающих прядь возле уха. Я гляжу на прижизненный портрет короля Макбета, висящий снаружи на двери. - Вы не похожи на ведьму, милая, - галантно замечает он. - В вашем представлении, милорд? Я намного моложе. Он щелкает языком. - В этом тоже есть своя прелесть. Я сплю в эту ночь одна. И последующие три тоже. Кровать кажется огромной. Иногда мне мерещится, будто среди ночи кто-то открывает дверь и заглядывает в комнату, но это бунтует мое требующее пищи воображение. Все, за что я могу поручиться – это его пальцы, замирающие у моего плеча, чтобы убрать назад выпавший из прически локон мимолетным и еле распознаваемым жестом. Вечером, в лаборатории, когда темнеет за окном, а мы работаем, не обращая внимания на время суток. Это все, чем питается мое желание. И я не уверена, что должна рассчитывать на большее. Это может быть простая естественная вежливость. Нет, отрицает отражение в зеркале, он когда-нибудь тратил усилия на пустую, бессмысленную учтивость? Драко сияет. Гидеон, сверкая золотой оправой очков, делающей его неуловимо похожим на хитрого гринготтского гоблина, скороговоркой выпаливает, что Скримджер рвет и мечет. Но к протоколам допросов не придраться. Можно, конечно, посадить профессора Снейпа в Азкабан, но тогда придется признавать, что нападали не Упивающиеся, а Невыразимые, и арестовать еще Люпина, Тонкс и главу Ордена Феникса в придачу. Ах да, и меня тоже. Но в такой компании не страшно. - Согласен, - отзывается Гидеон. Тем более что Муди, хоть и свято ненавидит профессора, полагая это прямой аврорской обязанностью, тайные интриги и соответственно Невыразимых ненавидит еще сильнее. О чем и уведомляет на следующем совещании Ордена, посвященному сразу двум приятным вещам: постепенному выздоровлению Маркуса, - а значит, мы нашли это зелье, - и поимке Долохова. Тот попытался купить на черном рынке портключ в Южную Америку, и Наземникус Флетчер без труда его облапошил. Герой дня скромно посиживает в уголочке, а Муди не скрывает злорадства. - Теперь, - хрипит он, - пусть только слово поперек скажут. Это не заговоры плести. Но Тонкс с дежурства у Драко не снимает. Та не возражает, поскольку от аврорских заданий, таких милых ее сердцу, ее тоже не убирают. «Ежедневный пророк» радует серией статей об уходе Гарри из аврората. Рита Скитер изобрела сразу несколько версий, почему он покинул столь геройскую работу. Гарри реагирует на это единственно возможным способом: хохочет, пока Фред, подражая Рите, манерно зачитывает вслух особо трогательные пассажи. - … И лишь беззаветная любовь Мальчика-который-выжил, этого героя, с детства готового носить бремя славы, - лишь его беззаветная любовь к мисс Джиневре Уизли (младшая дочь Артура Уизли, седьмой курс Хогвартса) и ее исступленные мольбы подвигли юного Гарри оставить пост, на котором… Нет, я не могу больше! - Давай ей в благодарность преподнесем дымную гераньку, - предлагает Невилл, цепко следя за Тревором, квакающим здесь же, на столе. – Она ужасно не любит криков. Сразу начинает дымить. - Нет, - вскидывается Фред, - лучше новое самопишущее перо со встроенным детектором лжи! - Пусть живет, - Гарри машет рукой, отсмеявшись. – Я вам кое-что хотел показать. Ну, в общем, в подтверждение… Фред, ты понял. Он развязывает сумку, лежащую у ног, и аккуратно достает оттуда… - Ух ты, - произношу я, и у меня щипает в носу. - О-о… - только и может простонать Невилл. Тревор ошеломленно крякает, придавленный локтем хозяина. На столе, продолжая серию, мирно почивает вынутый из сумки миниатюрный пушистый цербер с тремя головами и внушительным хвостом. Точь-в-точь, как тогда. - А музыка? – отдышавшись, спрашиваю я. - А я это, - Гарри смущается, - не стал рисковать. Он не кусается. По голове погладить - и проснется. - А почему он? – отмирает Невилл. Гарри лукаво прищуривает глаза. - Решил тряхнуть стариной, вспомнить славное боевое прошлое. Фред хлопает его по спине. - Теперь ты настоящий совладелец магазина. Сразу видно, что проникся. Гарри краснеет. Мертвенная серьезность сходит с него слоями, обнажая его настоящего – того мальчишку, с которым я познакомилась в Хогвартс-экспрессе. Как я тогда возмущалась его непоседливостью и безалаберностью в учебе! А он просто вертел головой, удивляясь волшебству, удивляясь и восторгаясь, чистокровный волшебник, тогда как я, магглорожденная, приняла магию как должное. Наверное, эта способность к удивлению и спасала его все годы. - Может, к тебе? - спрашивает он, кивая на спящего церберчика. - Спасибо, Гарри, - мягко отвечаю я, - но у меня и так уже миниатюрный зоопарк. Кричер, Живоглот и тролль, а еще Джордж винторогу предлагал. - И сейчас предлагаем! – восклицает Фред. Тревор, вырвавшись из плена, скачет по столу, квакая от ощущения свободы. Невилл настигает его. - Винторога – это да, - говорит он, прижимая прыгающее сокровище к груди, - а… если его Малфою подарить? И Драко Люциус, лорд Малфой, становится обладателем зубастого и крылатого дракончика. Драко, к моему изумлению, быстро привыкает к подарку. Попыхтев и покричав для приличия, он с опаской гладит дракончика по яркому гребню на шее и застывает с открытым ртом, услышав в ответ дружелюбное урчание. Дракончик гоняет по особняку и парку, на первых порах пугая Принни и других домовиков. Но Драко не обращает внимания. Профессор Снейп наведывается к нему каждый день. И даже дракончик ведет себя образцово в его присутствии. Обязанностей не становится меньше. Теперь профессор читает Зелья в школе по удвоенной программе и приходит в лабораторию поздно. И затем навещает Драко. Иногда они беседуют в спальне, иногда при мне, в гостиной. Драко демонстрирует успехи в ходьбе под пристальным взглядом профессора, а затем показывает руку. Змейка исчезает. Навечно, как мы и добивались. Дни заполнены беготней и сосредоточенной работой. Профессор Снейп, в третий раз составляя схему лечения для Маркуса, раздраженно шипит и рвет бумагу листок за листком. Иногда я хрипну – после жарких споров. Иногда он терзает пуговицы на рукаве сюртука и даже как-то отрывает одну. Пуговица с висящими нитками выглядит нелепо, и он взмахом палочки возвращает ее обратно, обидчиво скривив губы. И количество выпитого чая опять можно измерять галлонами. Он не позволяет себе – даже после наступления темноты – ничего, кроме этих призрачных прикосновений. Но я не могу отделаться от мысли, что нам дана лишь отсрочка в этой работе над ошибками, затеянной с моей подачи и превратившейся из его спасения в мое, из странной идеи в… что? И я даже рада, что он не приходит. Потому что однажды ночью Рон присылает письмо. Исчерканное и залитое кляксами, сумбурное и покаянное. Он пишет, что набрался храбрости после моего ответа Джорджу. Я подумаю. Я и сейчас думаю. А он просит. Страшно, но это самое лучшее его письмо за все школьные годы. Я не могу связать его – отсюда – и того Рона, с которым мы столько пережили вместе, и его же, пьяного, хихикающего и ничего не соображающего из праздника в честь победы. Словно три разных человека. Он не пишет, что виноват. Он спрашивает – чем может искупить свою вину и прежнюю нерешительность ее признать. О да, Рон, твердости духа тебе точно не хватало в прошедшие месяцы. Сидел, молчал – каялся? Не верила пока. Он пишет – что сделать? «Когда я понял, я хотел напиться, признаться и убить себя, ну ты знаешь, так романтично, но без тебя это было бы неправильно». Да, неправильно. Ты не имеешь права признаваться кому бы то ни было в том, что совершил, без моего позволения. А убить себя – это непростительная слабость. «Но это было бы слабостью. Я должен научиться жить с этой виной. Я знаю, ты не хочешь меня видеть. Поэтому я принял предложение из Белфаста. Я не хочу служить напоминанием. Я желаю помнить сам. И начать надеяться, что ты когда-нибудь меня простишь. Это самое сильное, что я могу сделать сейчас». И снова полстраницы заполнено только одним словом – прости. Это мучает меня еще больше. Я никогда не прощу Чарли. Но разум все эти месяцы старался вытолкнуть воспоминания, где Рон… не такой, как был до победы. Это нечестно, я знаю, но память борется со мной. Я вижу его пьяное лицо – и в следующую секунду он уже сидит на коне, бесстрашно командуя шахматными фигурами. Это несправедливо. Я слышу его дребезжащее бессмысленное хихиканье – и оно сменяется срывающимся от напряжения голосом, спрашивающим, неужели Гарри думает, что мы оставим его одного, загибаться здесь с этими хоркруксами? Так не пойдет, все вместе! Я предпочла бы кошмары. «Я не жду ответа, Гермиона. Я только прошу прочесть это письмо и дать мне надежду на то, что я когда-нибудь буду прощен». Я засовываю письмо в самый глубокий ящик прикроватного столика, под школьные тетради. Кормлю сову, вытирая слезы, и привязываю к ее лапе красно-золотые нитки, вырванные из гриффиндорского шарфа. Я прочитала. Но не готова простить, и не знаю, буду ли когда-нибудь готова. А на лице Драко вновь появляется та самодовольная ухмылочка, которую я знаю еще со школы. Величественная белая сова приносит огромный конверт с внушительным гербом рода бретонских Малфоев – похожим на герб Драко, но с традиционной решеткой, символом первородства. Тем вечером из библиотеки раздаются голоса профессора Снейпа и Ремуса, они о чем-то оживленно беседуют. Я возвращаюсь в гостиную и сообщаю об этом Драко. Тонкс, сидящая на кушетке, на мгновение превращает нос в утиный клюв и восклицает: - Радуйся, кузен! Скоро твоя родовая магия заработает, как положено! - О чем это, - холодно заявляет Малфой, - они могут там разговаривать? Тонкс показывает братцу язык. Дразнится. - А ты не хмурься, а признай, что Ремус – специалист по Защите от Темных Искусств. - Крестный – тоже! – гордо заявляет он. - Вот и славно, - завершаю я. – Если они оба такие специалисты, значит, наверняка найдутся общие темы. - Хм-м… - мычит Драко. – А ты, куз-зина, после обряда перестанешь меня охранять? - Увы, - вздыхает она лукаво, - да. И кроме того, я стану женщина семейная, появится много новых обязанностей… Драко закашливается, поперхнувшись чаем. Принни пугается и постукивает его кулачком по спине. - П-поздравляю, - заикаясь, выдавливает он, - дату уже назначили? - Примерно, - вертит ярко-розовой косой счастливая Тонкс, - если ничего, конечно, не случится. - Не случится, - с нажимом произношу я. - Да. И кстати, ты тоже приглашен. - Ты думаешь, я приду? – угрожающе вопрошает Драко. – Да там… никого… - Нет, я его сейчас по голове двину, - обращается ко мне Тонкс. – Ему можно? - Можно, - подтверждаю я. – Придется, лорд Малфой. Родственник ты кровный, а поскольку временно магию дома мы восстанавливали с помощью крови твоей кузины, ее отпечаток сохранится навечно. Так что она уже не такая отверженная, как принято считать. И Андромеда тоже. - Шутишь? – изумляются кузены хором. - И не мечтайте, - отвечаю я. – Если не верите, спросите у наших специалистов. Они переглядываются и умолкают. Когда за ужином к нам присоединяются Ремус и профессор, Драко, не утерпев, задает вопрос. Профессор, неодобрительно покосившись на Ремуса, ворчит: - Какой бы… ошеломляющей не казалась вам эта новость, Драко, вынужден согласиться, что это правда. - Но на сами защитные чары это никак не повлияет, - добавляет Ремус. - А… а ты? – сквозь зубы спрашивает Драко, видимо, смирившись с неизбежным. Ремус понимает. - Нет, не думаю. Отпечаток останется, но сойдет в течение года. Полностью родовая магия будет включать в себя только Тонкс. И детей, скорее всего. Глаза Драко по размеру могут соперничать с эльфийскими. Тонкс толкает меня в бок и шепчет: - Он что, только сейчас узнал, что от свадьбы бывают дети? Перед внутренним взором Драко наверняка проходит стройная череда волчат. Ничего другого он и вообразить не в состоянии, аристократ. Профессор Снейпа, похоже, эта интермедия забавляет. Метнув взгляд на Ремуса, он елейным голосом замечает: - Не хотел бы никого разочаровывать, но вероятность рождения ребенка-оборотня в семье, где только один из родителей, хм, обладает необходимыми признаками, составляет всего два процента. Советовал бы пересмотреть вам свои планы. И тебе, Драко, тоже. Ремус, не скрываясь, хохочет. Профессор изумленно взирает на недруга-сообщника. Тонкс кусает губы, хрюкая в чашку. Драко продолжает сидеть с выпученными глазами. Ремус вытирает выступившие от смеха слезы и отвечает: - Спасибо, Северус, за разъяснение. Вот за это я и люблю его. За умение видеть глубже слов. - Кстати, - продолжает он, - свадьба состоится в узком кругу, но мы хотели бы пригласить всех вас. - Ой-ой, - притворно пугается Тонкс, - что бу-удет… - Спасибо, - благодарю я, - обязательно приду. - Комедия абсурда, - неожиданно комментирует профессор. – Что ж, Люпин, следует пронаблюдать за тем, как ты осваиваешься в обществе. Если круг будет достаточно узким. Мы переглядываемся и приходим к единственно доступному выводу: он сегодня в настроении. Еще бы, Драко скоро защитят. А я… рада. - Достаточно, - соглашается Ремус. Профессор Снейп кивает и берется за чашку. Драко ничего не остается, как принять приглашение. Я справляюсь у директора Макгонагал, когда оказываюсь в Хогвартсе, чем закончилось слушание в министерстве. Она качает головой: - Решение вынесли, но огласят через неделю. - К чему эта бессмысленная секретность? - Полагаю, только чтобы испытать терпение. - Но Гидеон… - Все участники слушания подвергаются заклинанию неразглашения. – Она ободряюще улыбается, поправляя рукав мантии. – Но я уверена, дом возвратят. Северус и ты узнаете первыми. Я обнаруживаю странную вещь: ноябрь, сырой и промозглый, никак не влияет на пылкость чувств. И если рыжая шевелюра Фреда, склонившегося над кроватью Парвати, вполне вписывается в это противоречие, то Невилл, в приемном покое что-то втолковывающий разрумянившейся Падме, повергает в изумление. Жаба прыгает по полу, выложенному черно-белой плиткой, и выглядит не менее шокированной своей вседозволенностью. Невилл, с горящими глазами, увидев меня, осекается на секунду. После кратких приветствий Падма передает отчеты о состоянии сестры. Я ухожу, оставив их полностью поглощенными друг другом. Эпидемия какая-то. Тревор на прощание цепляется за мантию и издает оглушительный квак. Ему не хватает внимания. Профессор Снейп в один из вечеров просит прочитать ему легенду об Иосифе Аримафейском и чудесном кусте. Я с трудом откапываю книгу в библиотеке, запоздало сообразив, что можно было бы спросить совета у Принни, и читаю. Тяжелая кованая латынь серебряными монетами срывается с языка, и, перевернув последнюю страницу, я поднимаю на него глаза. - Именно, - отвечает он резко. – Оставив в стороне прекрасный слог, следует констатировать, что это и есть подсказка к действию. Но мы не ищем куст, скромно растущий в саду Гластонберийского аббатства и задевающий ветвями Инис Витрин. Мы берем кровь у Фреда, делая Маркусу прививку этой родственной кровью, хранящей историю о змейке и противоборстве с ней. Почтенный старец Иосиф помогает нам, важно поглаживая бороду на старинной иллюстрации. Драко разбивает китайскую вазу, не вписавшись в угол, но ходит. А Маркус, пережив приступ, больше не впадает в продолжительные обмороки. Это обнадеживает, и Молли Уизли закармливает всех приходящих в дом на площади Гриммо пирожками с вишнями. Кингсли, появляющийся однажды вместе с Тонкс, опустошает тарелку и просит добавки. - Жениться тебе надо, - важно заявляет Тонкс со знанием дела. Кингсли переглядывается с Гарри, сидящим тут же, и решает не спорить. Профессор Снейп, в преддверии произнесения клятвы верности становящийся все более нетерпеливым, лично заваривает чай на кухне. Волшебная палочка лежит на столе, мантия осталась в лаборатории, а я притащилась вслед за ним. Пальцы летают в воздухе, подхватывая то чашку, то блюдце, отмеряя чай для заварника, держа нож – без напряжения, как и положено. Не дрожат. Я пью этот чай тоже. Но с молоком. И вечером снова ощущаю это поглаживание. В субботу профессор пропадает. Его нет в Хогвартсе, о чем любезно сообщает Добби через камин. Его нет в мэноре, где Принни, пообещав не выдавать меня хозяину, рапортует о состоянии дел. В лаборатории он тоже не является – зелье так и стоит весь день под останавливающими чарами. Больницу и Нору по субботам он не посещает. Перебрав возможные варианты и обозвав себя истеричной идиоткой, я с пользой провожу время до обеда, поддавшись на сомнительную затею Тонкс – аппарировать на остров Уайт и побродить по берегу под хмурыми свинцовыми тучами. - Ура! – кричит она, бросаясь камешками. - Попала! Я разбиваю ее в пух и прах. Тучи надвигаются, угрожая и предупреждая, но нам не холодно. И когда мы аппарируем обратно, едва не забыв шерстяные плащи, я готова признать за ним право быть отдельно. Детский бунт, но я одновременно хочу и не хочу быть зависимой. Я так привыкла находиться с ним рядом, что всякое отсутствие заставляет чувствовать себя неуютно. Минерва, выглядывая из зеленого пламени, развеивает мои терзания. - Мы выиграли, - без предисловий сообщает она. – Сегодня решение о возврате дома на Спиннерс-Энд вступило в силу. - Так вот куда профессор исчез, - отвечаю я. – Откуда он узнал? - Наверняка от Гидеона, - отмахивается она. Директор бодра, ее глаза блестят, она искренне улыбается. - Чему вы так рады, директор? – спрашиваю я. Она задерживает на мне взгляд. - Жизнь налаживается, Гермиона. Мы не забыли прошлых горестей, но хватит опираться на них. Все мы – Северус, ты, Ремус, даже я, несмотря на свой преклонный возраст, - имеем право наслаждаться жизнью. Для Северуса возвращение этого дома – знак, что он наконец-то свободен. - Вы думаете? - Я знаю его очень много лет. И кое-какие выводы уже сделала. Он раздал долги и может не оглядываться назад. - Какие долги? Нарциссе, защищая Драко? Матери Гарри? - И не только. Я не хочу говорить об этом за его спиной. Если он действительно пожелает, то когда-нибудь сам расскажет. Но у него появился шанс жить, не ожидая удара исподтишка. Она оставляет без ответа слишком много новых вопросов. Но будь я проклята, если задам их, тем более профессору Снейпу. Он залетает в лабораторию перед ужином. Рукав сюртука припорошен пылью, а в волосах, возле уха, запуталось что-то подозрительно похожее на кусок паутины. И глаза, в которых виден торжествующий блеск. Он заглядывает в котел, перелистывает записи, морща нос, и скороговоркой, четко выделяя слова, произносит: - Добавить на ночь шкурки. Изумруд. Завтра вы идете со мной. На Спиннерс-Энд. - Мои поздравления, сэр. Быстрый взгляд в мою сторону. - Приберегите их, мисс Грейнджер, до более выдающегося случая. Мне нужно вынести из дома несколько книг – сюда. Вы знакомы с заклинанием владения? - Да, сэр. - Тогда дальнейшие объяснения излишни. – Он молчит, чересчур медленно расправляя завернувшуюся манжету. – Я зайду за вами вечером. Не смею задерживать. И его уже нет в лаборатории, я слышу тихий хлопок аппарации в коридоре. Живоглот удивленно мяукает, застав меня неподвижно уставившейся в котел. - Ня-аа! Это оживляет. - Брысь! – Я отгоняю его от котла. – С ума сошел, лапами туда лезть? В жабу превращу! Услышав знакомые угрозы, Живоглот успокаивается. Значит, его хозяйка в порядке. Заклинание владения очень капризное. Оно не дает возможности выкрасть вещь, на которую наложено, из дома. Но и сам владелец не может вынести такую вещь, не проговорив формулу отпущения в присутствии кровного родственника или не распространив владение на человека, достаточно близкого. У профессора Снейпа нет живых кровных родственников. Вот почему заклинание используют относительно редко. Он нетерпелив еще больше, насколько это возможно. Краткая инспекция зелья, и он выволакивает меня из лаборатории, цепко ухватив за руку. - Вы не знаете дороги. Это констатация факта. - Совместная аппарация? – успеваю спросить я, утыкаясь носом в его сюртук, прежде чем знакомое неприятное ощущение отбирает охоту говорить. В глазах меркнет. При неясном свете заходящего солнца пустой переулок кажется и вовсе необитаемым. Я закашливаюсь и выпрямляюсь. Он отпускает меня. - Следуйте за мной, мисс Грейнджер. Голые деревья выглядят пугающе на фоне заколоченных через один домов. Здесь нет уютных особняков. Рабочий район, мало людей. Только кое-где в окнах сквозь гардины пробивается свет. Он открывает покосившуюся ветхую калитку, и воздух сгущается, звеня от множества охранных чар, пропускающих меня. Как, при такой защите, сюда вообще могли попасть авроры? Наверное, он сам захотел. Запущенный сад с разросшимися кустами, под яблоней – скамья с отвалившейся спинкой… Здесь нет запустения, скорее неприятие. Опасение жить. Тяжелая дубовая дверь подается под неразборчивое бормотание профессора. Он пропускает меня внутрь, заметив: - К вашему сведению, пауков здесь больше нет, мисс Грейнджер. Равно как и домовых эльфов. В этом язвительном комментарии я слышу несвойственную ему нервную взвинченность. Он так не любит этот дом? Или огорчен необходимостью впускать сюда меня? Воздух в доме еще хранит следы затхлости. Старая потемневшая мебель в небольших комнатах, на кресло в гостиной наброшен винно-желтый плед – единственное полуяркое пятно. Никаких гардин. Пыли тоже нет, хотя дом около года был необитаемым – или больше? Скрипящая лестница на второй этаж. Он уверенно ведет меня по коридору, снова уцепившись в руку, сжав мою ладонь до боли. - Приготовьтесь, - бросает через плечо. И готовиться есть к чему. Переступив порог библиотеки, я замираю. Без заклинания изменения пространства тут не обошлось. Библиотека – очень длинная комната со множеством шкафов, выстроившихся вдоль стен. В передней части – невзрачный камин, стол с придвинутым к нему стулом, потертая широкая кушетка с узором из граната на обивке, совсем как у Невилловой бабушки. Эта мысль приводит меня в чувство. - Я вижу, вы впечатлены, - раздается голос над ухом. Профессор Снейп отодвигается, вызывающе вздернув подбородок. В нем есть что-то от мальчишки, желающего во что бы то ни стало получить одобрение и готового драться с несогласным. - Да, сэр, - отвечаю я, выдыхая, - а… авроры это все видели? На его губах появляется пренебрежительная усмешка. - Сомневаюсь, - он фыркает. – Лишь частично. Люмос! Он зажигает свечи в дальнем углу комнаты в придачу к тем, что уже горят. Корешки книг блестят, расписанные золотом или покрытые гладкой лакировкой. Пещера сокровищ – вот что это напоминает. Он бесшумно двигается вдоль шкафов, проводя пальцами по обложкам. - Мне нужно, чтобы вы сделали копии вот с этих книг, временные, разумеется, - профессор взмахом палочки перебрасывает на стол клочок пергамента. – Книги, указанные красными чернилами, не трогайте, я займусь ими сам. Он отходит к противоположной стене, вытаскивает книгу, которая при ближайшем рассмотрении оказывается замаскированной шкатулкой для бумаг, и начинает сосредоточенно их сортировать. Я беру пергамент со стола. Кто налагал это заклинание? Неужто он сам, чтобы перестраховаться? Оно действительно неуправляемое. Копии перечисленных книг не могут быть составлены владельцем. Это право отдается – с разрешения хозяина – опять же кровному родственнику или близкому человеку. Охранные чары пропустили меня. Значит, заклинание владения распространено. Я могу прикоснуться к этим книгам. - Акцио! Я призываю их одну за другой. Два увесистых тома и три потертых брошюрки, мало отличающиеся от журналов столетней давности. Два тома я дублирую быстро – этих копий хватит на месяц, затем они исчезнут. А с брошюрками следует обращаться бережно. Я открываю первую, спиной ощущая взгляд профессора. Он следит за мной, чего он добивается? Боится, что испорчу книги? Зачем тогда я здесь нужна? Под ветхой обложкой на титульной странице острым почерком написано: «Это для разнообразия, Северус. Счастливого рождества!». И чуть выше, вычурными печатными буквами: «Двенадцать способов использования драконьей крови в зельях». Автор – А. П. В. Б. Дамблдор, 1891 год. Он смотрит на меня через стол, стискивая пальцы левой руки до хруста. - Вы так ненавидели его, сэр? – ляпаю я невпопад. – И любили тоже? - Это ваши выводы, мисс Грейнджер, - шипит он, и лицо искажается в болезненной гримасе, - оставьте мне место для выбора, как вы уже научились это делать. И я не собираюсь отвечать. Продолжайте! Повернувшись, краем глаза я улавливаю тень движения, словно он протягивает руку с палочкой, собираясь отнять книжку, и сразу же ее отдергивает. Не надо придумывать, Гермиона. Ты уже и так залезла ему в душу, это нельзя без разрешения. Я перелистываю страницы, снимая копии по одной. И нахожу еще одну запись, на полях, на этот раз округлым женским почерком: «Спасибо». Я чувствую легкий укол ревности и одновременно хочу, чтобы эта благодарность была адресована профессору. Но смотреть на него не стану. Так проходит час, в молчании, нарушаемом шелестом страниц и негромко произносимыми заклинаниями. Я управляюсь с брошюрками, чихнув напоследок, и обращаюсь к нему: - Что дальше, сэр? Он приближается к столу, левитируя огромную книгу перед собой. На сафьяновой обивке золотом вытиснена ужасная змея, пожирающая дракона. Книга опускается на стол. - Ее нельзя копировать, только вынести. С предосторожностями. Я прочитаю формулу, мисс Грейнджер. Ну же! – сердито. Я протягиваю руку, завороженно рассматривая змею. Она извивается, захватывая тело дракона, яд капает изо рта. Профессор Снейп читает заклинание, и книга озаряется матовым, спокойным голубым свечением. Голубым. Стоп. Я перехватываю его руку в дюйме от змеиной головы. - Не надо! - Что – не надо? – раздраженно огрызается он. – Мисс Грейнджер, я знаю ваши возражения. Я уже брал эту книгу. - И вы готовы каждый раз подвергаться боли, равной пыточному заклятию? Он хватает меня за запястье, но я сопротивляюсь изо всех сил. Я не позволю ему корчиться в судорогах. При мне. - Это для меня не новость, - ядовито поет он, пытаясь перехватить, освободиться. – Я полукровка, разве вы забыли? А значит, хотя бы наполовину гожусь. Но он слишком сильно отталкивает меня, слишком много упорства в его голосе. И я решаюсь на догадку, тоже больную и жестокую. - Неправда, сэр, - шепотом цежу я, рванувшись вперед, почти наваливаясь на его руку всем весом, - книга, предназначенная для чистокровной семьи, наказывает полукровку еще мучительнее, за измену древним установлениям. Не так ли? Он замирает, обмякая на мгновение, и с неожиданной яростью отталкивает от стола, прижимает к стене, вдавливая в книги. Я бьюсь затылком о выступающую полку. - Всегда готовы продемонстрировать смекалку, мисс Грейнджер? – глухо спрашивает он. – Помочь? - Да, да, да, - шепчу я, больше не собираясь сдерживаться, - помочь, спасти, утешить, называй как хочешь! Чтобы не было больно, чтобы уберечь от ненужных мучений! Дурак, ненормальный, я сама такая! Слезы щиплют глаза, голос срывается на всхлип. Я вижу себя в его зрачках. А он, отпустив мое запястье, прикасается пальцами к щеке, проводит по губам, и я прихватываю подушечки пальцев, целуя их. Он вздрагивает, отнимая руку, и отводит мне волосы с шеи назад. - А если ты права? – спрашивает он еле слышно и целует меня. Мягко и осторожно его губы касаются моих – совсем не так, как тогда, и я забываю отповедь, которую собираюсь ему прочитать. Я хочу увидеть его, его шрамы, бледный рисунок на коже, его тело. Я хочу его. Он отстраняется, еще раз настороженно разглядывая меня. Что он надеется увидеть? И его губы снова на моих, целуя и дразня. Я высвобождаю руки и обвиваю его шею, притягивая себе как можно ближе, чтобы между нашими телами не осталось пространства. Я не успокоюсь, пока не почувствую его. Его губы на моей шее, в вырезе мантии, он сдвигает ткань, открывая плечо, и прихватывает кожу так сильно, что я хныкаю. Завтра там будет синяк. Он слышит мой вскрик, и губы снова становятся мягкими, ласкающими, приглашающими отдаться. А я… разве я возражаю? Я зарываюсь лицом в его волосы, глубоко вдыхая. Целую в мочку уха, заставляя поднять голову. У него чуть покраснели губы, и взгляд – ищущий. Мы раздеваем друг друга очень быстро, переместившись на кушетку. Все эти пуговицы, запонки, застежки, крючки на мантиях оказываются расстегнуты одновременно, словно мы выучили специальное заклинание. Одежда падает на пол, его сюртук поверх моей мантии, мои чулки поверх его рубашки. Я не стыжусь раздеваться перед ним, не стыжусь его пальцев, уверенно нащупывающих очередную застежку среди кружева. И он прижимает меня к себе, прикрыв глаза, я слышу его сбившееся дыхание, а затем чувствую язык, находящий мой единственный заметный шрам, под левой грудью, обводящий его, словно утверждая этим свою собственность. Я отвечаю ему тем же, нащупывая языком его самое чувствительное место – тоже возле шрама, на бедре. Странно, не правда ли? Словно я поняла, как это случается, без долга и необходимости. Желание становится нестерпимым, он поднимает меня, и я кричу, прикусывая губу, когда начинаю двигаться, он направляет меня. Это как танец, в котором мы боимся совершить ошибку, и оттого каждое движение сперва бережно и хрупко. Но так продолжается недолго. Быстрее, быстрее, он увеличивает ритм, обхватывая меня руками, пригибая, и его лицо так близко, - с выступившими капельками пота над бровью, с прилипшей ко лбу черной прядью, шепчущими что-то губами. Я целую эти губы, жадно, и он хрипло просит мне на ухо: - Назови… меня по имени… назови меня по имени… И я успеваю произнести, до того, как на краткий миг все завертится, потеряв всякое значение, оставив лишь остроту радости, приносимой ему и себе: - Северус. Его пальцы гладят мне спину, вычерчивая неизвестный узор. - Это стоило – ради книги? Я хихикаю, уткнувшись лицом ему в грудь. - Вряд ли. Ради вас. Он целует меня в макушку и говорит с иронией: - Библиотека осквернена. Почему это не приводит вас в ужас? - О, - отвечаю я после паузы, - иногда… стоит пойти против правил. - Показав горячность против рассудка? - К чему этот вопрос? Его пальцы перебирают волосы у меня на плече. - А если предположить, что эта книга, - он тщательно подбирает слова, - нет, нужна, конечно же… но безопаснее.. именно для нее вызвать сюда лорда Малфоя. Согласно здравому смыслу. Я приподнимаюсь, чтобы заглянуть ему в глаза. Они насмешливы, но искренни. - Режиссер. - Ты полагаешь, я знаю это слово? – Он кладет ладонь мне на спину, заставляя улечься, и снова легко оглаживает подушечками пальцев между лопатками. Он решил мне устроить проверку. Последнюю. – А ты не боишься, что это приведет к одержимости? - Нет, - отвечаю я, целуя его в плечо. – Никогда не следует недооценивать силу одержимого чувства. – Он вздрагивает. – Это… общее, не так ли? Он наклоняет подбородок в кивке и, потянувшись за палочкой, призывает из гостиной тот самый винно-желтый плед, обтрепанный на концах. Мы лежим так долго. - Ты простила их? – внезапно жестко спрашивает он, и пальцы замирают. - Нет, - отзываюсь я, и пальцы расслабляются, возобновляя игру, - младшего – может быть, когда-нибудь, потом. А старшего – никогда. - Ты его наказала. – Это скорее утверждение. - Угу. - Что-то древнее? – заинтересованно. - Из друидских законов, - поясняю я. – Небольшое изменение памяти. Он отчетливо помнит, что… сделал это, но не видит моего лица. - И это ведь не все? - Нет. Чарли не может воспользоваться… своим желанием, если захочет женщину против ее воли. И в остальных… случаях его возможности будут ослаблены, кроме женитьбы. Он смеется. - Исключительно целомудренное описание проклятия импотенции вне брака. Он не заподозрил? - Нет. Я наложила проклятие через месяц, в Дублине, на совете Мастеров драконов. Немного оборотного зелья, невербальная магия… Он заслужил. - Вы мстительны, - но это сказано с удовольствием. Он сжимает меня в объятиях и спрашивает еще: - Кто знает о… происшествии на праздновании? У меня не осталось от него секретов. Это взаимный обмен – я знаю о его унижении перед Волдемортом, о его прошлом отчаянии. А он не боится выпытывать у меня самое сокровенное. Потому что имеет право. За спасение. - Тонкс. Я рассказала ей недавно. Наверняка она что-то намекнула Ремусу. И она догадывается о тебе. – Я передвигаюсь чуть выше, чтобы видеть его лицо. - Хм, - довольно безразлично хмыкает он. – Пусть тешится своей проницательностью. - Твоя репутация от этого не пострадает? – набравшись язвительности, шепчу я. Он кривит губы в ухмылке в дюйме от моего лица. - Сомневаюсь, что моей и без того скверной репутации будет нанесен какой-либо ущерб. Я полагаю, ты к этому теперь тоже не восприимчива? - Относительно, - признаю я. - Гриффиндорская гордость. - Мне нечего стыдиться. В этом. - Признателен. – Улыбка снова трогает его губы, я ищу в ней следы насмешки, и не нахожу. – Что ж, если ты не страшишься одержимости… Он целует меня. У него знающие губы. Затем целует мои волосы, прижимается к щеке и собственнически обнимает за талию. - Книги подождут до утра? – шепчу я. Смешок. - Это исключительный случай, - бормочет он уже сонно. Я тоже улыбаюсь и закрываю глаза, позволяя себе насладиться теплом и уверенностью, которые больше не покинут нас. Книги действительно подождут. Мы уходим на рассвете, оставив книгу – предмет спора – на столе в библиотеке. Я дремлю, выбираясь из дома, дремлю во время совместной аппарации, дремлю все утро в лаборатории, и даже крепкий чай и перепалка с профессором по этому поводу не помогают. Мне трудно избавиться от привычки называть его учительским титулом за работой. Да и вряд ли его просьба, высказанная накануне, распространялась так далеко. Пусть все идет, как идет. Но Ремус, прибывший к обеду, чует что-то неладное. Не знаю, что его заставляет пристальнее вглядываться попеременно то в меня, то в профессора – чутье оборотня или спокойная атмосфера за столом. Профессор все так же пьет чай, неизменно приподняв брови, и снисходительно рассматривает плюшевого тролля, прискакавшего на кухню верхом на коте. Он сердито выгоняет вон Кричера, пытавшегося засунуть в его чашку тряпку. Все, как обычно, но Ремус вертит головой, рассматривая нас. Он разговаривает с профессором о делах в Хогвартсе (насколько я помню, в понедельник ни у кого из них нет уроков), о том, что Пивз вчера повздорил с Серой дамой, за что Кровавый Барон опутал его магическими цепями, и я смеюсь, вспомнив похожую картину, виденную летом. Профессор Снейп ехидно замечает: - Как видишь, Люпин, слизеринцам тоже присуще благородство. Перед тем, как высыпать в камин летучий порошок, Ремус изображает собой вопросительный знак, намекая на изумление. Я показываю ему язык и подмигиваю. Всему свое время. Все так хрупко и непрочно на первый взгляд. Возможно. И мы проходим этот путь в последующие недели и месяцы. Я не ожидаю от него ласковых жестов на публике и снисходительности в работе. Но меня принимает его дом, даже если я отправляюсь туда в одиночку, забрать книги или тот старый затасканный плед. В мой последний визит дверь отворяется сама, признавая безусловное право вступить в дом. И докси, обнаруживающиеся на чердаке, исчезают по мановению палочки. Даже пара садовых гномов с противными физиономиями, живущие в саду, не решаются перечить, когда я отправляю их со Спиннерс-Энд в Хогвартс. Нельзя их выгонять в никуда. Фред все дольше задерживается у Парвати, вызывая у миссис Уизли множество восторженных восклицаний и конспиративных подмигиваний всем, находящимся в пределах ее досягаемости. Ее радость заражает. Только профессор Снейп, пообещав, что зеленые пятна скоро сойдут за ненадобностью, неохотно цедит: - Фред, я бы посоветовал вам не развивать пока столь бурную деятельность в отношении противоположного пола. Особенно учитывая еще слабое состояние здоровья мисс Патил. Фред неудержимо краснеет и в первый раз за семь лет, что я с ним знакома, смущен. Ради этого стоило его лечить. Артур Уизли с энтузиазмом возражает: - Посмотрим, посмотрим! Я слышал, у мистера Патила есть отличный… как его… лендровер?!.. Дата свадьбы Ремуса и Тонкс наконец-то определена точно: второго января. Тонкс с шумом носится по Малфой-мэнору, Хогвартсу, аврорату и дому на площади Гриммо, сея грохот и неразбериху. Чашки падают, привидения в ужасе вжимаются в стены, матушку Блэк хватает удар. Ремус наблюдает за этим с истинно олимпийским спокойствием и говорит, что свадьба все равно будет скромная: только самые близкие друзья и родственники. Драко, попавший во вторую категорию, часами ходит по дому и парку, опираясь на палку – почти как у Фреда, - в сопровождении Принни и жизнерадостно пышущего огнем игрушечного дракончика. Дракончик обошелся Драко в пару старых гардин, прежде чем стал слушаться. Принни, гордясь собой, заготавливает на свадьбу, с разрешения хозяина, целую гору печенья с шоколадной крошкой, так любимого Тонкс. Жизнь продолжается. - Ид-диллия, - шипит Драко на беготню, но ковыляет еще быстрее. Он уже пообещал мне магическую дуэль. Так, без убийств и серьезных ранений. И он гордо стоит в тяжелой формальной, вышитой серебром мантии, с неизменной палкой, в зале замка Сен-Брие, где проводится обряд принятия в семью. Кровь Конона Малфоя Бретонского, его жены и друга семьи, магглорожденного, капает на белый батистовый платок, впитываясь, и затем наступает черед нашей крови – Крэбба-старшего, профессора Снейпа и моей. «Я еще джокер? – Да, ты еще джокер». Он зажимает мне ранку на запястье. Драко преклоняет колени на залитый кровью платок и вкладывает руки в ладони Конона. Седоволосый старец поднимает его и передает перчатки, знак верности. Уже в этих перчатках Драко возьмет палочку, совершив первое волшебство. Он испепеляет платок. Круг замкнулся, клятва принята. И однажды вечером, незадолго до Рождества, я оказываюсь в хогвартских подземельях. Директор Макгонагал невозмутимо глядит из-под шляпы, застав меня в его гостиной, и недрогнувшей рукой принимает чашку с зеленым чаем. Она уютно устраивается в темно-зеленом кресле, оглядывает комнату, словно впервые, и заводит беседу, в которую втягивает и меня. - Наш Перси сообщает, что министр остался чрезвычайно недоволен переходом Драко под крыло семьи, - замечает она. - Рад слышать, - отзывается профессор Снейп. Он сидит в соседнем кресле, вытянув ноги к огню и сцепив пальцы рук под подбородком. – Надеюсь, его недовольство не выльется в более активные формы. - Мы будем следить. - Защищаете бывших учеников? - Ты занимаешься тем же. - Мы сходимся в этом вопросе. - Директор, - добавляю я, - Драко стал намного благоразумнее. Перенесенные события обязали его быть осторожным. Профессор кивает, и соглашение достигнуто. Я остаюсь в его покоях этой ночью. Но чаще всего нас озаряет фиалка – там, на площади Гриммо. Ее серебряное сияние приобрело легкий фиолетовый оттенок. Он покидает комнату утром, отправляясь в Хогвартс. Я называю его по имени, и прошу о том же. Но путь, на который мы вступили несколько месяцев назад, тернист. Нам только дан шанс, и как мы им воспользуемся, зависит от нас самих. Столько всего нужно сломать, столько захотеть построить заново. Перестать жить войной, отбросить ее, помня. Я не могу залечить ему шрамы, да и согласится ли он сам, но ведь шрамы тоже – его часть. Как и моя – заколки-звездочки и выплаканные слезы. Я научилась жить. И скоро спрошу его о том же. Ссоры в лаборатории – рутинная процедура. Мы оба упрямы. Уступить трудно, но можно. К такому тяжело привыкаешь, как и к разговорам при свете дня – разговорам, не относящимся к Драко или зельям. Но они проникают в нашу жизнь. Я расскажу Гарри, когда буду готова, скоро. Он не заслуживает обмана, и я верю в его сердце. Шрам на лбу и седая прядка не уменьшили его желания верить в лучшее. Но пока – как трудно преодолеть эти препятствия, это разделение на свет и темноту, так долго удерживавшие равновесие между нами. Как легко оступиться. И мы сшиваем день и ночь торопливо, наспех, пока лишь – белыми нитками, тыкаясь, как слепые котята. Вскоре после Рождества Северус целует меня днем в лаборатории – в лоб, спокойно и нетребовательно. Я прислоняюсь к его плечу, прикрыв глаза и наслаждаясь теплом. И ночью, поглаживая запястья, он сонно спрашивает: - Ты никогда не бывала в Исландии? Там изумительный мох. - Нет, - отвечаю я, глупо улыбаясь ему в шею, - там должно быть очень интересно. И красиво.