Три метра над уровнем смерти

Бёрнс сказала это на следующий день. В столовой. При всех. Слепая Дама стояла в углу и забавлялась, как младенец. Для неё это было шоу, веселье — хлеб и зрелища. Когда Роза забралась на стол, ей хотелось провалиться — то ли от ненависти, то ли от стыда. — Джером… — сглотнула она. — …Мой бог. Он единственный, кто меня понимает. Я выбрала его. Слова падали в тишину, как камни в воду. Кто-то пожимал плечами. Никто не аплодировал. Никто не смеялся. Тетч, Крейн, Кобблпот — и даже здоровяк Аарон — лишь по-дурацки ухмылялись. Джером тоже. Довольно, тягуче, сыто. Внезапно он встал. Начал хлопать, как самый преданный поклонник. — Браво! — скандировал Валеска и восхищенно вздыхал. — Браво, Рози! Джером сиял. Насмехался и наслаждался. Роуз ненавидела это чувство сильнее его запугиваний — унижение. Она была готова накинуться на парня. Расцарапать его лицо — эти шрамы, которые он так любит. Оглядев окружение психов, за решеткой вдали её взгляд зацепился за психиатра. — Скользкий подстрекатель! — сплюнула Дама, схватив пластиковую вилку со стола. — Он всё знает. Всё видит. Следит за всеми. Ненавижу! Стрейндж на той стороне двери записывал: «Пациент B-2701 демонстрирует признаки полной капитуляции перед пациентом E-146. Феномен психологической зависимости в условиях изоляции требует дальнейшего изучения». Роуз не знала, что конкретно черкал Хьюго в своих медицинских заметках. Но эти ремарки привели её в бешенство. Она посмотрела на Даму. Та сломала рукоятку пластика одним движением и кинула в сторону врача. Не попала. — Да, да, да, милый доктор Стрейндж. Припишите нам больше таблеток. Больше. Больше. Это нас не остановит!

***

Когда публичное унижение исполнилось, Роуз ждала следующего — среднего желания. В глубине души проецировала самое худшее. Но действия психопата трансформировались быстрее её мыслей. Стрейндж позволил Джерому узурпировать необъятную лечебницу ещё давно. И сейчас рыжий расхаживал вдоль стен, как хозяин. Она услышала его шаги в коридоре за минуту до того, как двери ее палаты открылись. Он зашел, улыбаясь. — Доброе утро, куколка. Внутри неё что-то оборвалось. Тот самый канат, за который она держалась все эти недели. Лопнул с хрустом. Она попыталась встать, отодвинуться, но ноги не слушались. Джером был рядом. Сел на край койки, провел рукой по её волосам. Ласково. Почти нежно. — Ты готова? Розмари молчала. Рот открылся, но звука не последовало. «Скажи что-нибудь. Скажи «нет». Скажи «пошёл ты». Скажи хоть что-то!» — Я не… — Ты не хочешь? — он наклонил голову, а в его глазах — опасный блеск. — Мы же договаривались, Рози. Ты обещала быть хорошей девочкой. «Он прав. Ты обещала. Сама. Дура. Идиотка. Сама влезла в эту игру». — Раздевайся. Она не двигалась. Тело парализовало. — Я сказал — раздевайся. Её руки поднялись сами. Пальцы дрожали так сильно, что пуговицы не слушались. Она порвала ткань, лишь бы скорее. Лишь бы он не злился. «Быстрее, быстрее, не заставляй его ждать, ты знаешь, что будет, если он разозлится…» Он смотрел. С наслаждением. На каждый сантиметр обнажающейся кожи. — Медленнее, — прошептал Валеска. — Я хочу видеть, как ты боишься. «Он видит. Он знает. Питается этим», — Бёрнс оцепенела. Пальцы остановились на последней пуговице. — Пожалуйста… — вырвалось у неё. — Пожалуйста что? Продолжать? Прекратить? — Джером оскалился. — Ты должна говорить чётко, Рози. Иначе я могу неправильно понять. Она отшатнулась. Вскочила с кровати, прижимаясь к стенке. — Не надо. Я не могу. Пожалуйста, не надо. Валеска медленно встал. Подошёл. Она ударила его — обреченно — куда придётся. Кулаком, в грудь, в лицо, ногтями по шее. Он смеялся. Схватил её руки. Сжал запястья до треска в костях. Джером прижал Роуз к стене. Навалился всем телом. Стиснул голую грудь до посинения. Она почувствовала его возбуждение — твёрдое, упирающееся в живот. — Какая ты живая! — восхищался он. — Как ты дёргаешься! Как бьёшься! — Отпусти! — прокричала Роуз. — Отпусти меня, ублюдок! — Кричи громче, — прошептал он ей в ухо. — Я люблю, когда ты кричишь. Бёрнс укусила его. В плечо, в шею, куда могла достать. Он охнул — но не от боли, от удовольствия. — О, да! — засмеялся Джером, заламывая ей руки за спину. — Ещё! Кусай меня! Царапай! Борись, Рози! Она билась, пиналась, пыталась вырваться. Он потащил её к койке. Швырнул на матрас. — Не надо, не надо, не надо! — взревела Роуз, задыхаясь. — Надо, — ответил Валеска, раздвигая ей ноги коленом. — Очень надо. Для науки. Для эксперимента. Для меня. «Оставь его», — голос в голове вспыхнул. Бёрнс открыла глаза и увидела слепую девушку, стоящую в углу камеры. Дама впервые не улыбалась — была серьезной как никогда. Отрешенно мотнула головой в сторону. Двинула руками за пояс. — Оставь его. Расслабься. Не сопротивляйся. Если ты не будешь чувствовать — он не сможет сделать тебе больно. — Я не могу… — прошептала Роуз вслух. — Что? — Джером замер. — Ты что-то сказала? Двойник подошла ближе. Села рядом на край койки, погладила Розмари по голове: — Я — это ты. Твоя сила. Твоё безумие. Ты можешь стать мной. Тогда ничего не будет больно. Ничего не будет страшно. Ты будешь просто… смотреть. Со стороны. — Нет, — выдохнула Бёрнс. — Я не хочу… Девушка резко осознала, что все унижения в столовой — были ничем. Концентрация ада была всегда в ней. В нём. В Слепой Даме. В городе, в котором она родилась и выживала. Апогей боли и страданий, всех сломов — внутренних и внешних — находились в коалиции с её душой. Союз с психопатом — был ли он спасением или большим катализатором? Роуз окончательно разрушалась. И не могла этому сопротивляться. Она боролась, долго, мучительно — и давно проиграла. — С кем ты разговариваешь? — Валеска оглянулся, но никого не увидел. — Рози, ты пугаешь меня. В хорошем смысле. Он захохотал. А она продолжала смотреть на Даму. Та уничтожила маску понимания и опасно улыбнулась. Скалилась окровавленным ртом. — Выбирай, Рози. Боль или безумие. Страх или смех. Я или ты? Джером вошел в неё. Резко. Глубоко. Без предупреждения. Боль взорвалась внизу живота, разлилась по телу горячей волной. Она крикнула. — Тихо, тихо, — он зажал ей рот ладонью. — Ты же не хочешь, чтобы нас прервали? Роуз промычала, билась под ним. Слёзы текли по щекам, затекали в уши, капали на подушку. «Боль. Боль. Боль. Это всё, что есть». — Ну же, Рози, — прошептал он, двигаясь внутри неё. — Ты забыла, что нужно говорить? — Скажи это. Скажи, что тебе нравится. Ты же обещала. Ты проиграла. Ты должна. — Мне… — голос сорвался. Она давилась слезами. — Мне нравится… — Что? Я не слышу. — Мне нравится! — громче. Почти крик. Валеска ускорил темп. Дышал тяжело, с хрипом: — Ещё! Говори ещё! — Мне очень нравится! — Бёрнс орала. — Мне так хорошо! Ты такой… такой… — Какой? Какой? Подбери слово, дура, он ждёт. Хочет слышать! — …сильный! — выдохнула она. — Ты такой сильный! Он простонал от удовольствия. Не от того, что делал. От того, что она это говорила. — Он верит. Он правда верит. Или ему всё равно. Ему главное — слышать эти слова! — Слепая Дама польщенно коснулась рыжего. Будто лично принимала от него похвалу за действия. Бёрнс посмотрела на потолок. Считала трещины. Проклинала двоих рядом: «Если я буду считать, я не буду думать о том, что происходит внизу». — Улыбнись, Рози! — потребовал Джером. Она улыбнулась. Губы дрожали, скривились. Широко. Как он любит. — Да, — протянул Валеска, ускоряясь. «Я тебя ненавижу. Я тебя ненавижу. Я тебя ненавижу!» — она улыбнулась шире. — Ещё, — просил он. — Скажи ещё. — Мне это нравится, — голос ровный, почти спокойный. — Я хочу, чтобы ты продолжал. Не останавливайся. Пожалуйста. — Пожалуйста? — его глаза хищно блеснули. — Ты сказала «пожалуйста»? — Да, — она сглотнула. Больно выдохнула при сильном толчке внутри. — Пожалуйста. Не останавливайся. «Что я говорю? Что я делаю? Это не я. Этим не могу быть я!» — испугалась Бёрнс. Слепая Дама кивнула рядом. Удовлетворённо. Блаженно обвила тело Джерома сзади, касаясь его груди. Трогала, водила по телу. Поцеловала плечо. Приблизилась к лицу, пока он улыбался и двигался внутри девушки, и что-то нашептывала ему на ухо. Кровавыми руками повернула его к себе, коснулась мужской щеки в шрамах. Целовала каждый надрез. А потом влажно соединилась с Валеской губами, размазывая кровь. Роза не могла в это поверить. Она в ужасе раскрыла рот, но крик потонул с очередным толчком внутри нее. Бёрнс могла только отчаянно задыхаться, когда Джером ускорялся и сжимал бедра. Слепая Дама, ей казалось, насильно подстрекала парня — делать с ней всё, что вздумается. Предательница, в последний раз ласкаясь с Валеской, быстро приблизилась к ней. Расставила ноги Роуз шире, погладила грудь. А девушку рывком заставила выпрямить голову. Не сводить взгляда с рыжего. Потребовала смотреть, чувствовать и молчать. Роза с отвращением к ним двоим, повиновалась. Понимала, что единственный заложник — она и только она. — Да, Рози. Хорошая девочка. Ты учишься! Джером кончил. Простонал, дёрнулся. Запрокинул голову, будто слыша, как Слепая Дама певуче вздыхала ему в ухо в ответ. Роуз лежала неподвижно. Смотрела в потолок. Считала трещины и пыталась не слушать интимную какофонию рядом. «Я должна чувствовать хоть что-то. Почему я ничего не чувствую? Где боль? Где страх? Где я?» Валеска скатился с неё, тяжело дыша. Лежал рядом. — Отлично, — сказал он. — Просто отлично. Ты справилась. Она молчала. Потом повернула голову. Смотрела на него. — Завтра… — голос резко стал чужим, не её. Глаза девушки блеснули в неверии. — Завтра ты придёшь снова? Он удивлённо поднял бровь: — Ты хочешь? — Да, — она улыбнулась. Той самой улыбкой. Не могла контролировать себя. — Я хочу! «Что я говорю? Зачем я это говорю?» — Молодец. Значит, завтра будет ещё веселее. Наше среднее желание может повторяться бесконечно! Он встал, насвистывая мелодию. Неспешно оделся и вышел. Дверь закрылась. Роуз лежала, не переставая буравить стену сверху взглядом. Она сбилась со счета полосок. Пробовала заново, считала, снова сбивалась. «Я проиграла. Я проиграла. Я проиграла». Слёзы текли. Но она не чувствовала их. Она не почувствовала ничего. Только одно — внутри неё что-то умерло. Или родилось. Она не знала. Слепая Дама была рядом. Собственнически обнимала её тело. Жадно стискивала Роуз, будто ощущений с Джеромом ей не хватило. Примкнула ближе к шее, хлюпая кровавыми губами. — Тише, тише. Я здесь. Теперь мы вместе. Теперь ты — это я. Роуз закрыла глаза. И впервые за долгое время — не увидела кошмаров. Потому что кошмар стал реальностью.

***

После бесконечных дней его забав она уже не вздрагивала, когда открывалась дверь. Потеряла счёт его визитам. Даже не поднимала головы. Просто смиренно ждала очередного конца. А в перерывах между ними приходил Стрейндж. Он входил тихо. Садился напротив. Смотрел — не на неё — сквозь. Делал пометки в своём блокноте. Щупал пульс. Светил в глаза фонариком. Иногда брал кровь. Иногда просто сидел и ждал, что она скажет. Она молчала. Он записывал: «Пациент B-2701 — реакция на повторяющуюся травму. Отсутствие сопротивления. Полная капитуляция. Прогресс в рамках эксперимента». Она видела эти записи краем глаза. Не понимала половины слов. Но одно знала точно: он знал. Знал, что Джером приходит. Знал, что с ней делают. И не мешал. Потому что это был эксперимент. А она — подопытная. Таблетки сыпались в неё горстями. Утром, днём, вечером. Роза перестала различать их вкус. Всё равно — горечь, сладость, кислота. Всё равно — боль, сон, явь. Однажды, сидя на койке после визита доктора, она почувствовала что-то мокрое между ног. Опустила взгляд. Кровь. Тонкая струйка стекала по бедру. Слепая Дама стояла в углу и молчала. Роуз смотрела на неё долго. После перевела взгляд на потолок. Вытерла кровь простынёй. Легла. Закрыла глаза. В комнате было тихо. Спустя дни в палату зашёл рыжий. Сел рядом. Молчал. Потом навеселе заговорил: — Рози. — Да. — Знаешь, что я понял? Она хранила тишину. — Ты стала скучной. Розмари подняла голову. В её глазах — пустота, покрытая красными жилами. Опухшие то ли от слёз, то ли от недосыпа. Зрачки покрылись невидимой пеленой. Ни страха, ни ненависти, ни жизни. — Раньше ты была… — он искал слово. — Живой. Ты боялась, злилась, ненавидела. А теперь ты просто… есть. — Ты этого хотел, — сказала она. Голос ровный, без эмоций. — Я хотел игрушку, которая кусается. А ты перестала кусаться. — Ты сам выбил из меня зубы. Валеска засмеялся. Коротко, без веселья: — Вот именно. Я выбил. А теперь мне нечего выбивать. Джером встал. Ходил по камере. Остановился перед ней: — Знаешь, что я делаю со скучными игрушками? Бёрнс смотрела на него. В глазах та же пустота и безразличие. — Я их выбрасываю. Он достал нож. Маленький, острый, из тех, что прячет в одежде. Повертел в пальцах. — Я мог бы сделать это быстро, — Джером поднёс лезвие к её горлу. Она не двигалась. Не дышала. Не моргала. — Или медленно, — провел лезвием по её щеке, оставляя тонкий красный след. — Как тебе больше нравится? — Мне всё равно, — сказала Роуз. Мгновение — и Джером бесится. — Да что ж ты такая?! — заорал он, отшвыривая нож. — Я тебя создал! Я тебя ломал, собирал заново, снова ломал! Я вложил в тебя столько времени и столько сил! А ты… ты просто пустота! Валеска схватил её за плечи, яростно потряс: — Вернись! Сдохни, если хочешь, но умри как человек! Не как кукла! Она молчала. Смотрела сквозь него. Потом губы шевельнулись, еле слышно: — Зачем? — Что? — Ты сам сказал. Кукла — неинтересно. Живая — интересно. — И? — Живая… — Роза остановилась. В голосе заново заиграли чужие нотки, которые она не смогла сдержать. — Может уйти. Джером наклонил голову. В глазах — опасный блеск: — Ты хочешь уйти? — Я хочу… — она остановилась. Силой удерживала поток слов. Долго. Потом подняла глаза. В них — ничего. Пустота. — Я хочу, чтобы ты меня отпустил. Он захохотал. Коротко. Нервно: — Отпустил? Я? Тебя? С ума сошла? — Может быть, — она почти улыбнулась. — Если отпустишь — и я вернусь… значит, вернусь сама. Живая. — А если не вернёшься? — Тогда ты победил. Но выиграл у двойника, у трупа марионетки. Не у человека. Джером смотрел на неё. Долго. Очень долго. В его глазах — бешенство, интерес, что-то ещё. Он впервые разрушал головоломку, которой не знал. И это бесило его больше всего. — Ты… — он сжал кулаки. — Ты думаешь, я поведусь на это? Она промолчала. Валеска резко развернулся, подошёл к двери. Остановился: — Я подумаю. И вышел. Дверь захлопнулась. Роуз сидела неподвижно. Смотрела в стену. И вдруг почувствовала, как тяжело вздохнула. Сердце колотилось. Ладони мокрые. Внутри — дрожь. Страх. У нее получилось. Получилось отсрочить собственную казнь. Потому что он правда мог. Отпустить. Убить. Оставить. Что-то ещё. Она не знала. И это страшнее всего. Она снова чувствует.

***

В полицейском участке Готэм-Сити Харви Буллок, устало развалившись на стуле, скинул федору с головы. Потёр натруженные глаза. Не мог найти себе места. Каждый день по окончании смены сидел за рабочим столом и думал. У него всегда получалось ловить бандитов, находить трупы в подворотнях города, но никогда — спасать. Старый, вымотанный, грешный офицер. Который когда-то отдавал детей в лапы Фиш Муни. Который всю жизнь закрывал глаза. Но он не хотел сдаваться. Детектив глянул на балкон, на дверь офиса, где на табличке красовалось «Комиссар Дж. Гордон» и хмыкнул. — Звучит, Джим, сукин ты сын! — и закрыл глаза, размышляя. Веки тяжелели. Голоса в коридоре становились тише. Он плыл. Буллок, циничный, саркастичный и немного ворчливый — жалеет, что всё это время жил вот так. Коррупции, сделки с криминальной четой Готэма, двойные игры. Глядя на правильного Джеймса, полного надежд на систему, поначалу он издевался. Молодой Гордон был паршивой овцой в стаде шакалов. Как мишень для коллег и преступного мегаполиса — его бы без проблем съели на завтрак. А потом Харви начал завидовать: Джим оказался сильнее всех. Потом — гордиться, что он его напарник. После — ревновать. Рози была необычной сиротой. Будто мостом между двумя полицейскими. В детстве она училась у Харви — хитрила, хихикала, невинно лгала, иногда воровала, что нужно, и он закрывал глаза. В юном возрасте всегда крутилась возле Гордона: защищаться, обращаться с оружием, читать дела. И тогда, много лет назад, малышка Бёрнс стояла у кафетерия, с пончиком в руках и благодарила его. Улыбалась, будто впервые видела сладости. Измазалась в помадке, протягивая руку к нему, и сказала: — Папа… Харви дёрнулся на стуле. Тишина. Пустой кабинет. Только лампа гудела. Задремал. Устало потер лицо. Он посмотрел на часы. Два года. Чертовых два года не может справиться с системой, в которой варился много лет. Пока девушка гниет в психлечебнице. Верно, он не спаситель. Но Харви знает другого рыцаря на этой шахматной доске. Помедлил. Потом снял трубку и набрал номер. — Дент, это Буллок. У меня есть дело. Через полчаса Харви Дент сидел напротив него. Молодой, подтянутый, в дорогом костюме. Смотрел на офицера с вежливым любопытством. — Я слушаю, детектив. Буллок выложил на стол папку. Тонкую. Жалкую: — Роза Мария Бёрнс. Двадцать лет. Сирота. Бывшая воровка. Сейчас — в Аркхеме. Прокурор открыл папку. Пролистнул пару страниц: — И? — И её там насилуют, — Буллок сказал это ровно, без эмоций. — Пытают. Пичкают таблетками. Используют как подопытную крысу. А система молчит. Дент закрыл папку. Посмотрел на Буллока: — Вы хотите, чтобы я подал иск? — Я хочу, чтобы ты вытащил её оттуда. — Детектив, я окружной прокурор, а не адвокат. И потом — она в Аркхеме по решению суда. Её признали невменяемой. Полицейский наклонился ближе. В его глазах — усталость и отчаяние: — Я знаю. Но я также знаю, что ты — единственный в этом городе, кто хотя бы попытается. Дент молчал. Смотрел на папку: — Почему я? — Потому что тебе нужно громкое дело, — Буллок усмехнулся. — Не для денег. Для имени. Чтобы о тебе заговорили. А это дело — громкое. Очень громкое. Если выиграешь — ты станешь тем, кого будут бояться. Если проиграешь — ну, проиграешь. Но хотя бы попытаешься. Дент смотрел на него долго. Потом улыбнулся — холодно, оценивающе: — Вы циничный человек, детектив. — Я готэмский, сынок. Это одно и то же. Дент встал. Забрал папку: — Я изучу материалы. — И? — И позвоню. Он направился к двери. У порога остановился: — Детектив. — Да? — Если я возьмусь за это дело — пойду до конца. До самого конца. Вы готовы? Буллок сглотнул. Кивнул. Дент вышел. Харви остался один. Посмотрел на свои руки. Вспомнил, как маленькая Роуз тянула к нему свои: «Папа…» Он закрыл глаза.