Человек, который платит

***

      Дни тянулись медленно, но верно: Альберт Могинов, продюсер проекта, уже утверждал день премьеры. Хотя на профессиональный взгляд Людмилы Викторовны ничего ещё готово не было — прошло уже две недели репетиций, а Кирющенко до сих пор не нашёл никого на роль Виржинии. Вместо этого вездесущий и, как оказалось, до ужаса надоедливый режиссёр постоянно «тонко» намекал на различные варианты совместного вечера с самой Людмилой. Может быть, если бы мужчина спросил прямо, Артемьева бы и ответила согласием, но так — однозначно нет. Оставалось только скорбно закатывать глаза и убегать репетировать к Добрынину, который, несмотря на взаимную неприязнь, хотя бы не делал недвусмысленных предложений.       В один из таких репетиционных дней Люся не выдержала и на очередное «А вот был бы свободный вечер… » прямо спросила: — Слушай, Лёш, у меня к тебе только один вопрос, — она резко бросила листы с текстом на стол и, спустившись со сцены, подошла к режиссёру вплотную, — Ты хоть кого-нибудь на роль Виржинии рассмотрел? Нет? — Ну… — Кирющенко странно замялся. — Вижу, что нет! Прекрасно! Замечательно! Великолепно просто! Я Вас поздравляю, Алексей Адольфович! Браво!!! — Люся пару раз выразительно похлопала для эффекта и, бросив собеседнику короткое и злое, — Вот и ищи лучше актрису, а меня не трогай! Раздражаешь до ужаса, господин режиссёр! — вернулась обратно на сцену. — Злишься, Людмила Викторовна? — наблюдавший всю эту картину Николай хмыкнул. — Да, злюсь! Что-то не нравится? — Артемьева уже была в ярости и выходить из этого состояния она не собиралась, настолько довёл её Лёша. — Да нет, просто не трать нервные клетки, они не восстанавливаются. Да и вообще, меня терзают смутные сомнения насчёт твоего психического состояния, — Коля отпустил тихий, но полный ненависти смешок, — Нет, я, конечно, не врач, но… — Пошёл ты!.. Оба вы пошли! — Люся фыркнула, но, к удивлению, в руки себя всё же взяла, — Но давайте всё-таки репетировать, а то мне кажется, я тут одна вообще о спектакле помню!       Добрынин снова тихо хохотнул. Кирющенко же предпочёл промолчать и с разъярённой женщиной не связываться. Хотя ему было, что сказать, просто Артемьева выслушать его не соизволила…

***

— Довольно! Ваши сказки интересовали меня, пока они были смешны, — почему-то фраза из текста, произносимая Людмилой, удивительно соответствовала реальной ситуации. Настолько, что Артемьева даже рассмеялась вне роли, — Когда я смотрю на вас серьезно, то нахожу вас весьма зловещим типом. — Да? — Николай Николаевич хмыкнул, непонятно что имея в виду. То ли подыгрывая партнёрше, то ли выражая своё истинное отношение к ней. — Я даже могу гарантировать, что моя антипатия к вам может сравниться лишь с моим презрением, — а вот здесь актриса точно ни капли не лукавила.       Но Добрынин, вместо того, чтобы так же по пьесе ответить «Вы говорите это, чтобы только успокоить меня…», лишь презрительно расхохотался: — Ой, Артемьева, сколько правды я слышу в твоих словах! — Хорошо хоть, что ты это осознаёшь. — Осознаю, конечно, и стараюсь отвечать тебе тем же. Я надеюсь, — мужчина наигранно-заботливо склонился к сидящей рядом с ним партнёрше, — Ты это заметила? Или… — Не волнуйтесь, господин Добрынин, заметила, без всяких «или». Ибо по-моему проблемы со зрением у Вас!       Наблюдавший всю эту ситуацию и молчавший до того Кирющенко вдруг вспылил: — Я всё понимаю, но вы на минуточку находитесь на репетиции! Что вы как дети себя ведёте, вы же взрослые адекватные люди, чёрт подери! И так что вы либо сейчас возьмёте себя в руки и умело скроете свою обоюдную ненависть, либо вы в этом проекте больше не участвуете! Поверьте мне, очень многие отличнейшие актёры претендуют на эти роли, но я выбрал вас… на свою голову. А вы… — Лёш, ты давай-ка полегче, — Николай не дал режиссёру договорить, — Да мы вообще чуть ли не лучшие друзья, правда, Люсь?       Артемьева выдавила из себя короткое «Да!» и отвернулась. — Вот видишь, Алексей Адольфович, всё в порядке, — Добрынин широко улыбнулся, — Это просто сцена такая! — Вот и давайте сейчас не будем отыгрывать эту сцену, а то я уже сильно сомневаюсь в нашей общей адекватности, — Кирющенко полистал сценарий, — О! Вот отрепетируйте мне вот это и можете расходиться.       Людмила Викторовна тяжело вздохнула: под «вот этим» подразумевалась первая любовная сцена пьесы, именно тот момент, который с ненавистным с недавних пор Николаем играть не хотелось.       Режиссёр же, будто услышав мысли женщины, вдруг встрепенулся: — Так, давайте-ка я покажу, как…       Кажется, не давать Алексею закончить фразу вошло у тандема «Добрынин-Артемьева» в привычку, поскольку оба в один голос воскликнули: — Не надо, мы сами!       Только если Люсю ещё можно было понять, то вот мотивы Коли… Кирющенко даже замолчал сам от удивления. — Э-э, Николай Николаевич, ты уверен? — Более чем! — артист передёрнул плечами, как будто его обдало холодом, и вдруг резко дёрнул на себя Артемьеву, — Люся, за мной, у нас важная сцена! — Слушай, не надо со мной так обращаться, я тебе не… — Да-да, Люсь, ты мне вообще никто, если хочешь. Но давай покажем Алексею Адольфовичу, — мужчина скривился, — Что мы можем нормально отыграть! — Соберись, тряпка! — актриса расхохоталась, но попытки выдернуть запястье из цепкой хватки Добрынина, тянувшего её на сцену, прекратила.

***

      Ещё раз пробежавшись взглядом по тексту, Людмила произнесла: — Молчи! Настоящая теплота человеческого жеста… разве она меня обманывает? — взяла руку Николая в свою, честно стараясь соответствовать роли, но мысленно послав его ко всем чертям, — У тебя замечательная линия жизни! А у меня удивительная линия шанса, — она протянула партнёру свою ладонь, которую он тут же подхватил и оставил на ней лёгкий поцелуй, ведомый пристальным взгядом режиссёра. Артемьева даже вздрогнула от этого прикосновения, — И я выиграю. У меня будут все шансы, и даже шанс умереть раньше тебя…       Женщина замолчала, глубоко вздохнув. На неё было направлено два взгляда: по роли серьёзный, а на самом деле несколько насмешливый — Николая, и восхищённо-удивлённый — Алексея. Кирющенко только что не прихлопывал и «Браво!» не кричал.       Помолчав несколько мгновений, Люся почти прошептала: — Я тебя люблю… — Я тебе верю!.. — Добрынин кивнул.       Со стороны режиссёра всё-таки раздалось несколько чествующих хлопков: — Господа артисты, я в шоке! Люся, это гениально!  — Мне раскланяться теперь, Лёш? — Людмила Викторовна усмехнулась. — Нет, доиграть сцену до конца! Так, что там у нас? — Кирющенко взглянул в сценарий и странно хмыкнул, — Ага, сейчас вы должны поцеловаться. — С ним?! — Люся взвилась на ноги, — Ни за что! Добрынин, ну что ты молчишь?! — И правильно молчит, — Алексей Адольфович рассмеялся, — Пьесу надо читать внимательнее. Бьют часы… Дам вам потом фонограмму… И вы отстраняетесь. Неприязнь свою переступать будет не надо. В общем, работайте, работайте!       Женщина прошептала что-то вроде «Надоело» и развернулась к всё ещё молчащему партнёру: — Ну, давай что ли? Доиграем и разойдёмся наконец.       После этих слов в Колиных глазах заплескалась странная ярость, которая была сильнее, чем когда бы то ни было. И когда актриса, будто переступив через себя, приблизилась к нему, Добрынин тихо произнёс: — Как же ты меня заколебала, Артемьева…       Люся не успела опомниться, как Николай вдруг резко сгрёб её в охапку, одной рукой обхватив за талию так, чтобы она не смогла вырваться. Накрыл её губы своими, целуя властно и жёстко, будто вкладывая в этот поцелуй всю свою предыдущую ненависть. Попытки Людмилы отстраниться не увенчались успехом: Добрынину было будто наплевать на удары женских рук, он не собирался отпускать её.       Увы, этот, полный страсти и странной злобы, поцелуй не длился дольше нескольких мгновений. Помешало отнюдь не тактичное Лёшино «Вы обалдели?!» и последовавший за этим хлопок входной двери. — А что здесь происходит? Я, наверное, не вовремя… — у входа в репетиционный зал стояла девушка лет тридцати.       Её голос подействовал на Артемьеву отрезвляюще и она сумела оттолкнуть партнёра от себя. Он же сам, чуть усмехнувшись одними уголками губ, произнёс: — Да ничего особенного, репетируем мы! Да, — он обернулся к Людмиле Викторовне, — Люсь? — Знаешь что… Иди ты лесом, Николай Николаевич!