Pas de deux

Её появление в зале сопровождает громкий цокот каблуков, и гул, стоявший здесь до этого, стихает как по мановению волшебной палочки. На её плечах – идеально выглаженный чёрный пиджак, на её лице – идеально выглаженное выражение брезгливого равнодушия. В длинных тонких пальцах – чёрная змея стека. Страшный сон каждой из дюжины девочек, жмущихся к «станку». – Demi-plié, relevé! – хрипло рявкает она, взмахивая рукой, и Гарри – как и семь девушек перед ней и четыре позади – вздрагивает, поспешно приседая и поднимая стопу. Она почти не разговаривает с ними по-английски – но кто сказал, что французский, названный каким-то глупцом языком любви, не может бить наравне со стеком? Иногда Гарри Поттер кажется, что французский – самый страшный язык на свете. Иногда Гарри просыпается с бешено колотящимся сердцем, вспотевшая и напуганная. В такие ночи ей снится носатое узкое лицо madame: поджатые губы, прищуренные глаза, сурово нахмуренные брови. Иногда Гарри просыпается со странным, почти пугающим томлением в животе и мучительным влажным жаром меж бёдер. В такие ночи ей тоже снится madame. К ней принято обращаться «мадам Снейп», ни в коем случае не «миссис» и уж точно не «мисс»: не поддающаяся объяснению прихоть, ещё один повод перемыть ей косточки – единственный способ мелкой мести, доступный стайке обиженных девочек. Она ходит меж ними гибкой чёрной тенью – мерно стучат каблуки. Она нависает сверху, похожая на орла или, быть может, на ястреба, рот её презрительно кривится, верхняя губа чуть приподнимается, обнажая зубы – того и гляди покажется раздвоенный язык. Каждая из двенадцати, над ней ли застыла madame или нет, выпрямляет спину, уязвимо сводит лопатки вместе, вытягивает ногу выше, превозмогая боль в мышцах. – Battement tendu jeté, continuer, – обычно командует она, если не находит повода придраться к другим. И – стучат, стучат, стучат каблуки, ближе и ближе, мерными ударами молоточков по вискам. Бросок – поворот – девяносто градусов – не упади – не упади – не упади. Гарри почти физически ощущает, как скользит по икре стек – жалящее прикосновение, сделай вдох и задержи дыхание, потому что через секунду тебе станет больно. Ты, конечно, будешь виновата сама, но кто сказал, что с этим принимать боль будет легче? – Redresse ton dos! – почти шипит мадам Снейп, нависнув над какой-то девчонкой; Гарри украдкой оглядывается через плечо – нет, не разглядеть, слабые глаза только начинают болеть… Условный рефлекс – она выпрямляет спину тоже, запрокидывая голову: идеальный изгиб спины, идеальный разворот плеч – кто бы знал, как тяжело даётся эта осанка… Мадам идёт дальше. Цок-цок-цок, не оступись, детка, тебе не хватит выдержки молча выслушать упрёки. Гарри жмурится. Тянет ногу – выше, выше, ещё. Тело ноет, телу хочется отдыха – после вчерашней тренировки болят руки и бёдра, а сильнее всего – ступни. Она чувствует себя деревянной и неповоротливой, как чувствовала много, много тренировок до и, должно быть, будет чувствовать много – после. Своего рода déjà vu. Гарри хочется плакать – глупо и без причины, просто от того, как ноют мышцы. Иногда ей кажется, что она навсегда разлюбила – возненавидела – балет, что она старается в никуда, что она застряла здесь, в этом маленьком зале с зеркальными стенами, ловящими каждый неудачный поворот и каждый смазанный шаг. Что недостижимый Ковент-Гарден останется всего лишь её мечтой – никому не нужной несбывшейся мечтой. – Magnez-vous! – шипит madame, проходя мимо, и Гарри поспешно сгибает непослушные колени под колючим взглядом. – Мисс Поттер, – произносит мадам Снейп после занятия, взмахом руки отпуская остальных девушек. – Останьтесь. У неё отличный английский – едва уловимое придыхание можно различить только если вслушиваться в голос, раскладывая его на оттенки. На «р» в фамилии «Поттер» она чуть сбивается, будто вспоминая, что грассировать не нужно, и получается дрожащий, вибрирующий звук. Вечерами этот звук резонирует где-то у Гарри в груди, и от этого сладко и горько. Девочки говорят, что никакая она не француженка – по крайней мере, по происхождению. Что фамилия у неё английская, английская, Гарри, как тебе не ясно, дурочка… Она послушно шагает к madame. Некуда деть руки – Гарри прячет их за спину, сцепляет в замок, неловко переминается с ноги на ногу. Опускает голову. Мадам Снейп молчит. Гарри рассматривает стёртые носки балеток, не решаясь взглянуть на неё. Щёки горят; румянец переползает на шею и вылизывает ямочки ключиц, пальцы дрожат. Она провинилась? Или?.. Тонкие паучьи пальцы – уберите, уберите руку, вы же не захотите почувствовать эту дрожь – смыкаются у Гарри на бедре, сжимают больно и цепко, как когти хищной птицы. Ей мучительно хочется, чтобы прикосновение это стало ласковей, хотя бы чуть-чуть, самую малость… Это желание пугает её. – Tu doit perdre du poids, – madame педантично поджимает губы. – Понимаешь? Семь… восемь фунтов. Ты должна быть идеальной, девочка. C'est le ballet. Гарри прикусывает щёку со внутренней стороны, чтобы губы не дрогнули. Отступает на шаг, высвобождаясь из хватки. Кивает, глотая ком в горле. Шепчет: – Да, madame. Секунду мадам Снейп смотрит на неё так, будто хочет что-то сказать, но в конце концов лишь сухо прокашливается и передёргивает плечами, бросая: – Это жестокий спорт. Если ты недостаточно хороша, тебя вышвыривают за борт. Гарри не нужны объяснения. Гарри знает это и так. Она только… она только не знала, что её это так заденет. Принимает ли мадам её скомканное «до свидания» за прощание, Гарри не знает; она спешит сбежать в раздевалку, пустую раздевалку, пропахшую потом и усталостью, и тяжело опускается на узкую лавку. Почти зло стягивает сперва пуанты, после – трико, всматривается в собственное отражение в узком зеркале, висящем на стене. Обычная восемнадцатилетняя девчонка – тонкие запястья, тонкие щиколотки, ноги… прячет ступни под лавку. Закрывает глаза. Недостаточно хороша. Через две недели – две недели тренировок и диеты – она весит ровно на восемь фунтов меньше. Madame проходит мимо, не кивая, и горло Гарри на секунду сдавливает совершенно детской, но такой острой обидой. Будто, в самом деле, она старалась не для балета, а для этой жёсткой и, наверное, жестокой женщины. Боже, какая глупость. Pas de bascue даётся ей не сразу – как и нескольким другим. Мадам поджимает губы, словно разочарованная в своём чаде мать, нетерпеливо встряхивает волосами, рявкает: – Encore une fois! – хлопок в ладони, вторая попытка – давай же, ну, это несложно, ты можешь… Где отыскать слова, чтобы подбодрить себя? Madame никого не жалеет. – Вы должны быть сильными, – вот что она говорит, переходя то на английский, то на французский. – Иначе этот спорт пережуёт вас и выплюнет. – Ты должна быть сильной, – вот что она говорит, касаясь кончиками пальцев щеки Гарри. И Гарри хочется быть слабой, очень-очень слабой, только бы к ней прикоснулись вот так ещё. Не жалея, нет! Просто… Просто ей это нужно. Эти прикосновения – и эта женщина. Вряд ли Снейп может вообразить себе, что творится в голове у одной из её учениц, когда мадам позволяет себе вольность легко сжать её предплечье, подслащивая этой конфетой горечь придирок. Гарри старается, старается, старается – только бы быть лучше. Мадам смотрит на неё с вежливым интересом, как на червяка, упорно пытающегося взлететь, и взгляды эти – ничего не выражающие, ничего не означающие взгляды – заставляют Гарри потом, дома, в постели, извиваться и кусать губы, вклинивая ладонь меж бёдер. Гарри сходит с ума. После одного из занятий, в раздевалке, главная сплетница Лаванда говорит ей: – Как, ты не знаешь? Снейп же танцевала в Королевском балете. А потом что-то случилось, должно быть, она получила травму. Гарри вспоминает тонкую талию, узкие бёдра, изящные лодыжки madame. Идеальную скульптуру, за ненадобностью сплавленную в скульпторы. Во рту её отчего-то становится горько, и она ничего не отвечает. Только отворачивается и принимается стягивать с себя трико. Лаванда, должно быть, на неё обижается – и больше не заговаривает с ней. Через месяц мадам Снейп, хмурая и серьёзная, приводит высокую худую женщину в юбке-шотландке. Миссис МакГонагалл, вот как она представляется; за стёклами очков – строгие глаза, вся она, костлявая и длинная, – воплощённый эталон балерины, пусть и постаревшей и сдавшей позиции. – У вас есть шанс, – говорит эта миссис МакГонагалл, сдержанно улыбаясь, и мадам Снейп отчего-то мрачнеет. – Королевский балет – разве это не то, о чём вы мечтали? Заявить о себе на всю Британию, выступить на площадке Ковент-Гардена… – Сможет в лучшем случае одна из вас, – отрывисто и резко, будто задетая чем-то, перебивает её мадам Снейп. Гарри слышит – не может не слышать, девочки близко, жмутся плечом к плечу, переглядываются – ропот и испуганный шёпот. Ей тоже хочется испуганно шептать, обмениваться обнадёженными взглядами – вдруг я, вдруг я! Но она не может – не в силах – отвести взгляда от madame. Мадам Снейп ловит её взгляд. Ухмыляется уголком рта – и отворачивается. – Школа Королевского балета, – невозмутимо продолжает миссис МакГонагалл, поправляя седой пучок волос, – не нуждается в представлении. У вас есть полтора месяца до прослушивания – а затем… Она улыбается, как добрая бабушка, журящая внуков. – А затем вы должны будете показать, чего стоите. После того, как она уходит, девочки долго не могут успокоиться – их переполняют страх и радостное возбуждение, они готовы выгрызать победу зубами, они делают свои ставки, кого же примут… Гарри не слушает. Гарри живёт балетом с тех пор, как её поставили на пуанты. Ей говорили, что это глупость, ей говорили, что это романтическая подростковая шелуха; быть балериной и впрямь оказалось вовсе не сладко, у неё на плечах – груз тысячи запретов, под пачкой – следы падений и неудач, под пуантами – деформирующиеся пальцы, искривлённые внутрь стопы. Неужели всё это было напрасно? Она так глубоко уходит в свои мысли, что вздрагивает, когда её плечо кто-то сжимает; мадам Снейп – высокая, намного выше Гарри – склоняется к ней, и строгое лицо чуть ли не впервые выглядит каким-то… человечным. Очень усталым, немного безразличным, но – человечным. – Не бойся, – говорит она с придыханием, торопясь, будто волнуется. Хотя с чего бы волноваться ей? – Полтора месяца – это много. Нам хватит. Гарри улыбается, как глупый ребёнок, на это «нам» и кивает. В эту секунду она готова на всё ради победы. Но потом, разумеется, начинается ад. И без того бесконечные тренировки становятся ожесточённее, все силы, все внутренние ресурсы тела – всё ставится на кон. Отдыхать некогда; неотвратимо приближающееся прослушивание – чей-то шанс и чьё-то разочарование – висит над ними дамокловым мечом, заставляя выкладываться на максимум. Балетки протираются и рвутся, кровавые мозоли на ногах не успевают заживать – ничего, ничего, нужно просто потерпеть, совсем немного потерпеть… – Tour chaine! – сделай вдох, девочка, и скользи, будь гибкой и лёгкой, у тебя не будет дополнительных попыток перед судьями… Бёдра и икры горят от стека, но эта боль отходит на периферию сознания – она есть, и она хороша, потому что даёт связь с реальностью, она есть – и она нужна. Она зачем-то задерживается в зале, медлит, будто чего-то ждёт, и мадам Снейп, прощаясь, дотрагивается до её волос. Ловит сетку, стягивает – и распущенные волосы падают Гарри на плечи тяжёлыми прядями. – Je t'imaginais avec les cheveux laches, – негромко говорит мадам Снейп. В эту ночь Гарри почти не спит – ворочается на простынях, переполненная непониманием, сомнением и робким, но очень отчётливым желанием. А утром ад продолжается. – Вы должны жить этим, – выговаривает им madame, переходя на английский. – Дышать балетом, дышать танцем, чувствовать своё единство с движениями. Если этого нет, вам тут делать нечего! Кто-то из девочек, испуганный её напором, отшатывается. Гарри больно закусывает губу. Мадам Снейп ловит её взгляд – и тут же рявкает: – За работу! И Гарри танцует. И оступается. И поднимается. – Fouette! Pirouette! – некогда делать вдох, пачка мешается в групповом танце, приходится тщательно просчитывать траекторию движения, чтобы не столкнуться ни с кем: она уже успела усвоить – это заканчивается падением. А падения сейчас слишком опасны. Упав на прошлой тренировке, Падма вывихнула лодыжку. «Минус одна, – шептались тогда в раздевалке. – Вот бы и с остальными приключилось то же!» Как будто они больше не были ни подругами, ни даже приятельницами – только соперницами. – Balance! – секунда на то, чтобы отдышаться, и – танцуй, танцуй же! – Vous êtes manque de talent! – надрывает голосовые связки мадам Снейп; это всегда заканчивается чьими-то слезами – от боли, от обиды, от несправедливых упрёков. Она никогда никого не утешает – только кривит тонкие губы, бледные, бескровные губы, наверное, горькие на вкус, и цедит: – Arrête de te morfondre! Она цедит это и тогда, когда нервы сдают у Гарри. Гарри не любит плакать – слёзы не бывают красивыми, как в романтических фильмах, и не тянутся по щекам изящными струйками; от них краснеет лицо и распухают глаза. Это выглядит жалко. – Я не буду утешать тебя, – говорит ей мадам Снейп. А потом – садится рядом, на пол, в своей дорогой узкой юбке, на каблуках. Девочки уже ушли, и зал для двоих кажется огромным: бесконечный зеркальный лабиринт. – Это твоя битва. Гарри хочет сказать, что знает, что она не плакса, вовсе нет, что сейчас она вытрет слёзы, встанет и сможет, всё сможет… но она только давится сухим рыданием и стискивает пальцы на ноющей лодыжке. Стопа пульсирует и болит; привычная, но особенно мучительная сейчас боль – ходишь на чистом упрямстве, попробуй потанцуй. – Я… сейчас уйду, – выдыхает Гарри сквозь спазм; горло перехватывает, нужно заставить себя успокоиться, но дышать глубоко не получается, и она срывается в новые и новые истеричные всхлипы. Боже, как она ненавидит себя. Madame смотрит на неё с молчаливым неодобрением, будто упрекает в безвольности. И говорит: – Сними пуанты. – Ч-что?.. – Гарри смаргивает слёзы. Мадам Снейп, холодная и холёная, развязывает ленты, поднимающиеся вверх по её ногам, сама, стягивает стёртые пуанты, пробегается по сбитым мыскам, будто вспоминая о чём-то… и вдруг проводит тёплыми пальцами по стопе – вдоль, к пальцам, к выступу косточки. Массирует. Что она делает? – спросить страшно, Гарри в кровь скусывает губы, ёрзает на полу – её бросает то в жар то в холод, пальцы, чуткие, вовсе не жестокие пальцы, скользят от самой щиколотки к пятке, разминая, и становится вдруг легче. Действительно легче. – Осталось мало времени. Тебе нужно продержаться, chérie, – говорит мадам Снейп. И смотрит на её губы – долю секунды, сразу же отводя взгляд, но этого хватает, чтобы во рту пересохло. Целое мгновение Гарри ждёт, что её поцелуют. Мадам Снейп поднимается на ноги, отряхивая пиджак, и молча оставляет её в одиночестве. – Temps lié! – велит она на следующей тренировке, не глядя на Гарри; в этот раз она одета во всё чёрное, будто бы это – её броня, будто бы она так защищается. Глупая, не имеющая смысла ассоциация. Глупая, не имеющая смысла обида. Гарри отводит взгляд и переходит из одной позы в другую, закрывая глаза. Под её веками – отпечаток изящных пальцев, в её животе – рой никак не дохнущих бабочек. – Tour en l'air! Un, deux, trois! – приказывает мадам Снейп на последней тренировке. И Гарри выполняет переворот вместе со всеми, и приземляется мягко, и плавно перетекает в другую позу, и всё у неё получается – она видит, как мадам Снейп кивает ей, ей одной, и приподнимает уголки губ, будто пытаясь улыбнуться. Могла ли она предположить, что эта похвала станет для неё важнее любой другой? После тренировки девочки долго сидят в раздевалке и не расходятся – приняв душ и переодевшись, они сидят на лавке и молчат. Тем для разговора нет; каждая из них понимает – завтра решится их судьба. Кто-то урвёт свой золотой билет, а кто-то, должно быть, навсегда уйдёт из балета… Гарри сидит вместе с ними до поздней ночи – в молчаливой торжественности, словно провожая близкого человека в последний путь. В каком-то смысле так оно и есть. Выйдя на улицу, она зачем-то останавливается. Машет девочкам, чтобы шли без неё, и долго стоит на ступеньках, близоруко вглядываясь во тьму. – Il est trop tard, – произносит кто-то позади, и она, даже не оборачиваясь, улыбается. – Вы сегодня тоже задержались, мадам, – шепчет, прикрывая глаза. Тихо цокают каблуки – это мадам Снейп подходит к ней, становится плечом к плечу, и от этой близости в груди тепло и легко. Внезапная мысль – болезненное открытие – заставляет её пошатнуться, и Гарри выпаливает неожиданно даже для самой себя: – После этого… мы больше не увидимся? – Вполне вероятно, – после долгой паузы отвечает ей мадам Снейп. Голос у неё отчего-то охрипший. – После переломного момента никто не поворачивает назад. Гарри отчего-то чудится в этом подтекст, но спросить она не решается. Смелости – и откуда взялась? – хватает лишь на то, чтобы осторожно, едва-едва, дотронуться пальцами до чужой ладони. Она даже готова к тому, что её оттолкнут, но мадам Снейп – зови её по имени, боже правый, зови уже по имени, Севéр – лишь переплетает их пальцы. И это – лучший из возможных способов поддержки. – Я буду болеть за тебя, – горячие губы почти прижимаются к уху, у Гарри в горле застревает вдох. – Покажи им всем, чего ты стоишь. Гарри ещё очень долго не может пошевелиться – даже когда остаётся на ступеньках в одиночестве. Она подрывается на рассвете – слишком нервничает, чтобы спать дольше – и приезжает намного раньше положенного. Следующие часы наполнены томительным ожиданием и бесконечными переживаниями; и всё же она идёт первой – чем дольше она сидит здесь, у двери, волнуясь и кусая губы, тем меньше у неё уверенности в себе. В небольшом зале всего несколько человек. Миссис МакГонагалл, незнакомый Гарри высокий старик и – о господи – Севéр. Старик улыбается, гладит свою роскошную бороду, подмигивает, подбадривая, но Гарри может смотреть только в спокойное бледное лицо Снейп. Тонкие губы размыкаются; Севéр не произносит ни слова, но у Гарри в голове звенят «tour» и «renverse», и, повинуясь им, а не включённой музыке, она начинает танцевать. Места сомнениям и нервам не остаётся – ленты пуантов стягивают щиколотки, в ушах звенит, она танцует, как в последний – или, быть может, в первый – раз в жизни, танцует зажмурившись, но всякий раз, когда она открывает глаза, она встречается взглядом с Севéр. И нет ничего в мире теплее выражения этого очень сдержанного, очень строгого лица. Гарри покидает зал на негнущихся ногах и с дрожащими пальцами, её щёки горят, в горле сухо. Она не слышит вопросов облепивших её девчонок и ничего не видит; упав на стул, она смахивает с уголков глаз невольные слёзы и тяжело выдыхает. Севéр. Королевский балет. Ну, конечно… С чего бы на прослушивание приглашали каких-то никому не известных юных балерин? С чего бы – если бы не их балетмейстер? Ей вдруг становится стыдно за все те злые, жестокие слова, которые были сказаны в адрес Севéр и которые она, Гарри, слушала молча, не протестуя; за каждую их шутку, была ли она сказана от обиды или от злости, за каждое их «стерва», за всё, чему она позволила быть произнесённым. Никогда. Никогда больше. – Я сильная, – говорит она себе, сжимая руки в кулаки. – Я достаточно сильная. Для неё. И это обещание – а это обещание – даёт ей силы сидеть молча, стиснув ладонями колени, и ждать приговора, наблюдая за входящими в эти двери и покидающими их. Проходит минута – или, быть может, несколько часов. Гарри вскидывает голову, когда дверь в очередной раз распахивается. В проёме появляется старик; он добродушно усмехается вскочившим на ноги девочкам и говорит, говорит, говорит… Гарри не разбирает слов – только какие-то отрывки, что-то про замечательные данные, про потенциал. Сердце колотится где-то в горле, слабые руки подводят. – Было очень сложно решить, кто из вас лучшая, – говорит старик, и глаза его, голубые-голубые, сверкают. – Но всё-таки пришлось это сделать. Мы выбрали… Его губы двигаются, а звука нет. Мир вокруг взрывается, вращается, разваливается на куски; лишь когда кто-то хлопает её по плечу, Гарри понимает вдруг: она выиграла. Она не помнит ничего, что происходит потом: ни поздравлений, ни завистливых взглядов; её прорывает, она то ли смеётся, то ли плачет, не разобрать, во рту солоно и терпко, ноги не держат, облегчение – громада – лишает её сил… Кто-то ловит её, кто-то прижимает её к себе, она слепо тычется носом в шею и закрывает глаза. – Ma brave petite fille, je suis là… – шепчет Севéр, и тело у неё горячее-горячее, а руки ледяные от волнения. И нет ничего, в целом мире нет ничего правильнее поцелуя, который случается после.

***

1. Redresse ton dos! – Выпрямь спину! 2. Magnez-vous! – Пошевеливайтесь! 3. Tu doit perdre du poids. – Тебе нужно похудеть. 4. C'est le ballet. – Это балет. 5. Encore une fois! – Ещё раз! 6. Je t'imaginais avec les cheveux lâchés. – Я представляла тебя с распущенными волосами. 7. Vous êtes manque de talent! – Вы бездарности! 8. Arrête de te morfondre! – Хватит себя жалеть! 9. Il est trop tard. – Уже поздно. 10. Ma brave petite fille, je suis là… – Моя храбрая девочка, я здесь…