the 7 deadly sins

      сычена вполне устраивает собственная жизнь, точнее, он проводит свои дни так, как считает нужным. все вокруг без стеснения пытаются со своими абсолютно неуместными советами влезть в мирок китайца и навязать мнение, нужное, разве что, им.       «тебе не кажется, что глупо прожигать свою юность одному в четырех стенах? тебе ведь едва ли больше двадцати!»       нет, не кажется.       «будь веселее! никто не любит грустных людей, так ты всю жизнь проведешь один.»       а кто сказал, что я в ком-то нуждаюсь?       «разве ты не должен зажигать ночи на пролет?»       разве я вас спрашивал?       люди всегда лезут не в свои дела, раздают глупые нравоучения и не видят ничего дальше своего носа. сычен является излюбленной мишенью всех этих «умников» ещё с самого детства, когда все малыши обожали резвиться в песочницах с многочисленными колобашками, а дун сидел поодаль и рассматривал трещины в плитках и бегающих туда-сюда насекомых.       сычену просто не хочется ничего делать: чем люди могут отличаться от мелких муравьишек, если каждый день выглядят как полноценный муравейник с высоты птичьего полета? всегда куда-то спешат, пытаются кому-то что-то доказать… сначала ты учишься в школе, чтобы поступить в престижный университет; там приходится рвать жопу на британский флаг, дабы лысый заплывший жиром дяденька-работодатель заметил тебя, устроил на нормальную должность, на которой, при хорошем раскладе, ты проведешь лет шестьдесят, пока тебя не заменят другие; а тебе одна дорога, как на гребаном конвейере — могильная плита. и где-то в этом промежутке ещё обязательно нужно влюбиться в симпатичную девушку, взять ее в жены и нарожать маленьких спиногрызов, иначе общество не поймет.       очевидно, что сычену данная «система» противна.       парень живёт в однокомнатной квартире, которую проветривает настежь открытыми окнами чаще, чем вообще там появляется, и это притом, что именно в своей комнате китаец проводит большую часть жизни. учится он на архитектора, но однокурсники уже и лицо его навряд ли вспомнят, потому что сычену приходится работать то тут, то там, обеспечивая себе нормальное существование.       вопреки словам многих, у дуна и друзья есть, даже лучшие (!). сычен не вспомнит, как они познакомились, потому что тогда это казалось не таким важным и нужным.       старший хён — тэиль, от которого всегда пахнет дорогими сигаретами, не менее дорогим одеколоном, свежестью утра и чем-то домашним, должно быть, самим муном. тэиль-хён относится к сычену как к младшему брату: беспокоится за своего вин-и, окутывает заботой, которая порой (чаще всего) раздражает младшего. мун знает непростой характер китайца, нередко нарывается на ссоры и брань, но изо всех сил старается растормошить сычена. прозвище винвин, кстати говоря, тэиль как раз и придумал.       джехён отличается от тэиля многим, например, что от него пахнет терпким одеколоном и старыми книгами. джехён старше сычена на год и пару месяцев, но именно он является опорой их маленькой компании. спокойный, рассудительный, чуткий и внимательный — чон джехён приглядывает не только за младшими, а также и за порой перебарщивающим хёном. добродушный, но жесткий в высказываниях и прямолинейный в мыслях; он ругает, если кто-то ошибается, однако, всегда по-доброму.       от куна, его одногодки, всегда веет цитрусами и летней жарой; улыбка цяня всегда широкая и ласковая, как теплый ветерок у песчаного пляжа. винвин украдкой восхищается ровесником, потому что кун — щадящее солнце: согревающее, но не обжигающее. он позитивный, но не надоедливый. и сычен редко когда встречал таких. дун думает, что мог бы влюбиться в такого парня, как кун, если бы они оба не считали друг друга почти что братьями. да и винвин не стал бы менять их отношения, чтобы потом потерять ценного для себя человека.       иногда с ними общался стеснительный парень джехёна, и тогда сычен в самом деле ощущал себя сыном чона. сычен считает, что джехён и тэён смогут создать крепкую семью, ровно как и тэиль-хён с куном, когда встретят кого-нибудь и полюбят.       сычену кроме друзей не нужен более никто. сама троица (ну и тэён, конечно же) тяжело вздыхают и сдерживаются, чтобы не надавать подзатыльников за вновь прокрученную пластинку, но сами знают, что переубедить дуна не удастся. спасение утопающих — дело рук самих утопающих?       в череде одинаковых, похожих друг на друга дней, в кафешку, в которой уже несколько месяцев работает винвин, забегает кун, как всегда принося с собой улыбку в дождь.       — винвин-а! ты уже слышал новости? — зубы сияют белоснежней обычного, значит, произошло что-то действительно хорошее. — наш тэиль сегодня вечером познакомит всех со своим парнем!       русоволосый не отличался особенным радушием, наоборот, незнакомцев отталкивали пристальный взгляд и молчаливость, которая служила простым знаком недоверия. от него, в отличие от тэиля, пахнет дешёвыми сигаретами, растворимым кофе из кафешки и кондиционером для белья с добавкой сирени. винвин настолько часто любит кутаться в свои холодные хрустящие простыни, что ненатуральный запах сирени уже наверняка въелся под кожу, стал частью китайца.       перспектива провести выходной вечер с незнакомцами (новый парень тэиля и друг того), мягко говоря, совсем дуна не радовала. он бы предпочел лишний часок поспать или посмотреть новинку кинематографа, о чем прекрасно знают его друзья. они, между прочим, тоже составляют ему компанию, ведь они лучшие (единственные) друзья; но в этот раз откосить никак не получится, да и сычен понимает, что поступит некрасиво по отношению к горячо любимому тэиль-хёну, поэтому обреченно вздыхает, сильнее натирает столики и подбирает варианты, как быстрее добраться до нужного адреса.       второй раз за вечер сычен обреченно вздыхает, стоит углядеть знакомые макушки друзей и услышать огромный шум от компании молодых людей, собравшихся за столиком.       тэиль весь светится, и русоволосый откидывает мрачные мысли, переставая быть эгоистом.       парня старшего хёна зовут ким донён, и винвину он нравится. тэиль котёнком маленьким жмётся ближе к брюнету, носом трётся о чужую длинную шею; сычен смущается, но понимающе улыбается, потому что очень рад за друга.       в кофейне уютно и тепло: обстановка в самом деле какая-то домашняя, и дун расслабляется. кун так по-обычному, привычно улыбается и сжимает ладонь на винвиновой коленке, ободряя, ведь знает сычена наизусть.       — о, так ты что, встречаешься с ворчуном? — друг донёна раздражает винвина весь вечер, а сейчас вообще из себя выводит. дун удивлен, как накамото смог что-то увидеть из-под своих отросших паклей.       — нет, юта-хён. мы просто очень хорошо дружим с винвин-и, и я знаю, что ему куда комфортнее дома.       тэиль лукаво улыбается и подмигивает сычену в знак благодарности, джехён и тэён в знак подтверждения кивают, а японец просто дебильно скалится и внимательно разглядывает, реакции ждет.       — что ж, может, такой буке лучше сидеть дома?       улыбка у накамото во все тридцать два, сычен подозревает, что он какой-то японский мафиози, ну, или маньяк — не меньше. внешность у него, если честно сказать, очень даже симпатичная, но нисколечки для сычена не приятная. большие глаза впиваются взглядом, будто голодная собака в жирный кусок мяса, и винвину не по себе.       юта шутит хоть и сносно, но часто и очень громко. смеётся также: звонко, на всё заведение, привлекая любопытные — и не очень — взгляды. японец не затыкаясь трещит о своих приключениях и похождениях, которые иногда граничат с нарушением закона. друзья с высоко приподнятыми бровями слушают очередной рассказ, а сычен поражается: надо же, неужели люди говорят ему быть таким? быть подобным ужаленному в одно место японцу что ли?       сычен гневные взгляды кидает в сторону источника шума, а тот закатывается пуще прежнего и умудряется подмигивать; сычен хоть парень и взрослый, но хочется на пол лечь, заплакать и ножками потопать — подкаты накамото и винвиновское раздражение, казалось бы, никто за столом не замечает.       но на улице стремительно темнеет, вечер подходит к концу, и все медленно собираются уходить. на улице уже прохладно — ветер обжигает, поэтому винвин прячет нос и щеки в коричневый вязаный шарф, вдыхая сирень и ледяной воздух. он малость чувствует себя лишним, чужим каким-то; и это совсем странное и новое для сычена чувство: именно в компании своих друзей он всегда расслаблялся и не боялся быть самим собой, потому что знал, что его никто не осудит, а сейчас и разговаривать не хочется, потому что все смеются и наперебой рассказывают что-то глупое, а апогей этого всего — накамото юта (читай: гребаный японец).       — куда мы идём? — сычен говорит отрешенно, так, словно его не заботит это все в принципе.       — провожаем тебя, конечно же, — тэиль отвечает, и звучит это подобно тому, будто винвин спрашивает самую глупую на свете вещь. поэтому китаец громко хмыкает.       вполне логично: тэён на днях переехал к джехёну (на чём тэиль и кун очень настаивали и с нетерпением почти прогоняли ли к своему парню, потому что: «да сколько можно»); доён обязательно проводит тэиля, может, даже задержится у старшего дома, но это уж точно не дело ума винвина; а квартира куна вообще в другой стороне. и накамото там же. так что, сычен, в силу сложного характера, конечно же, мог бы повозникать, но решает кивнуть и немного нагнать куна: с ним спокойнее.       цянь снова улыбается, как присуще только ему, и дун не может не улыбнуться в ответ.       — сычен-а, тебе стоит почаще улыбаться: твоя улыбка красивее злобной моськи.       холодный воздух не то, что обжигает горло, оно застревает где-то поперек глотки, и винвин непроизвольно откашливается. его, наверняка, пытаются оскорбить и вновь пошутить, но почему при этом накамото улыбается озорным ребенком, и все эти слова уже тянут на полноценный комплимент.       — спасибо.       слова вылетают изо рта быстрее, чем сычен способен подумать в последствии маленького, но все равно неприятного шока. кончики ушей покрываются багровыми пятнами, и непонятно на что это можно списать: не то на колючий ветер, не то на благодарность; а улыбки у всех такие хитрые, подозрительные: ничуть не скрытно переглядываются и несдержанно хихикают, пока винвин медленно оглядывает каждого и придумывает пути к отступлению.       — да не за что, милашка.       теперь краснеет не то, что лицо, но даже шея.

///

      — не валяй дурака, впусти меня.       сычен хочет выпихнуть незваного гостя за порог своей квартиры, захлопнуть дверь с максимально оглушающим и раздражающим хлопком, не обращая внимания на носок спортивных кроссовок, который держит деревяшку. он является человеком принципиальным, поэтому впускать накамото ему горит красным «нет» по всем фронтам, но взгляд второго мягкий, выжидающий и ужасно маскируемый теплый, прямо как у тэиля, джехёна или куна. поэтому винвин немного отходит, даруя возможность прошмыгнуть в тихое убежище (судя по тому, как сутками здесь скрывается дун, не открывая даже штор).       — зач-       — ты не думаешь, что китаю и японии пора наладить отношения? — бесцеремонно перебивает, заваливается на нагретый диван и нагло смотрит в глаза — сычен мысленно проклял себя за то, что пошел на поводу у непонятных чувств.       — что ты несешь? зачем ты приперся?       — донён теперь уделяет мне слишком мало внимания, да и ты, по всей видимости, тухнешь дома один…       — я не тухну дома, — шипит сквозь зубы дун, но юта и бровью не ведет.       — поэтому я решил, что с тобой нужно найти общий язык, так что, собирайся — мы пойдем гулять.       — ах, это ты решил? никуда я с тобой не пойду! — винвин едва ли не переходит на родной язык, чтобы обсыпать парня напротив щедрой кучкой отборного китайского мата.       — это ещё почему? давай же, за пределами твоей спальни тебя не сожрет волосатый монстр.       — да потому, что тебя никто больше суток вынести не способен!       — а это мы еще посмотрим, — на лице японца вновь озаряется та самая ухмылка серийного убийцы, когда он подтягивается и подходит ближе к русоволосому. юта встает ровно напротив, смотрит в глаза и выглядит решительно. — проведи со мной двадцать четыре часа — не больше, не меньше. я попробую доказать тебе, что не так плох, каким кажусь на первый взгляд.       — а я? — накамото приподнимает правую бровь, и сычен спешит перефразировать вопрос. — обычно существует два условия.       — ты ничего, кроме своего времени не потеряешь. а, может быть, поменяешь свое отношение к жизни. нет — я больше и слова тебе не скажу по этому поводу. идет?       винвин, в самом деле, не потеряет ничего вообще. идти ему не особенно хочется, но по-другому японец просто не отстанет.       — идёт.       сычен успевает захватить лёгкую ветровку, прежде чем юта (который, между прочим, в кожаной куртке!) тащит китайца из подъезда на улицу. они идут долгое время какими-то неизвестными дуну дворами и окольными путями, но молчат, не говоря ни слова. винвина жутко раздражает эта обстановка, но гордость не позволяет завести разговор; юта, вероятно, просто не хочет разговаривать.       в ногах начинает ощутимо покалывать, когда юта вдруг останавливается у здания с самым, мягко говоря, неопрятным видом: на крыльце не то спят, не то прочищают желудок пьяные мужчины; повсюду грязь и пустые бутылки, земля покрыта плевками и окурками сигарет; запах похмелья слышно, даже не входя внутрь. сычен боится представить, что творится за дверью под крышей.       — я, конечно, понимаю, что ты привык шататься по таким местам, но меня ты зачем сюда привел?       — не язви. всего двадцать четыре часа, помнишь? — старший улыбается уголком губ и открывает дверь внутрь. китаец непроизвольно морщится.       но послушно ступает следом, хоть и хочется убежать. все разглядывают их: конечно, оно и неудивительно — сюда такие, как они боятся даже подходить. всюду слышна брань, хриплый старческий смех, терпкий запах алкоголя и сладковатая вонь старости. костлявая обезображенная старуха-смерть готовится забрать отсюда каждого, может быть, даже с минуты на минуту: у кого-то откажет печень, кто-то влезет в драку, а в чьей-то крови может наступить передоз наркотика.       сычена мутит, парень думает, что его вот-вот стошнит где-то в углу, а никто не обратит внимания, потому что подобное случается здесь не просто каждый день, а ежечасно. у дуна голова кружится от этого запаха, он в голове представить может, как хрустят старые кости смерти, что является главной и самой желанной гостьей подобных мест. ему не прельщает вариант сидеть здесь, но уйти — значит проиграть.       — эй, расслабься, — сухой шепот на ухо отвлекает внимание, винвин смотрит напуганным котенком, и юте стыдно. сычен никак не вписывается в здешний интерьер, накамото грешным путем думает, что это было плохой идеей, но дун вдруг улыбается. — тебя никто не обидит, клянусь. я знаю, что здесь ужасно, но скоро ты все сам поймешь.       хлипкий стул со скрежетом двигается в сторону, когда юта самым заботливым способом усаживает сычена за покореженный временем стол. здесь нет скатертей, и дун непроизвольно представляет, как былые когда-то белоснежными ткани лоснились бы жирными масляными пятнами от пищи и сверкали фиолетовыми оттенками несмываемых вин.       накамото аккуратно из-под челки наблюдает за парнем напротив и не может сдержать ласковой улыбки: сычен милый во всем, что бы он ни делал — хмурится ли, злится ли или задумывается. у юты под ложечкой искрится шипящее шампанское при каждом пристальном взгляде на младшего. поддавшись сильному порыву, японец накрывает нежную ладонь и невесомо поглаживает тыльную сторону большим пальцем, отмечая, что русоволосый заметно расслабляется.       у винвина глаза по-настоящему живые. китаец так редко улыбается, гораздо чаще (почти всегда) ходит нахмуренным и слегка сгорбленным; и все равно завораживающие блики в карих омутах никогда не тускнеют и не исчезают. юта заворожен.       к ним подходит пожилая тетушка с потрепанными книжечками, уже совсем непохожих на меню в ресторане. женщина очень плохо слышит, поэтому юта диктует заказ ей в самое ухо, когда сычен и слова не слышит.       — что ты заказал? — дун откидывается на спинку стула, а рука юты все еще на его ладони.       — знаешь, откуда мне известно это место? — японец отвечает вопросом на вопрос, но сычену эта тема более интересна чем та, которую поднял он. — мы с папой переехали в корею, когда мне исполнилось от силы лет пять. свою маму я даже не знаю, а мой отец — пьяница. и он всегда ходил сюда: тратил последние деньги на бутылку, но никогда не оставлял меня голодным. тетушки были добры ко мне и всегда тискались со мной. столько лет прошло, а вкуснее такояки, чем здесь, я так ни разу и не пробовал. мой папа давно умер, как и те тетушки; я вырос и могу позволить себе жить в лучших условиях, но приходить сюда я не перестал. это место напоминает мне об истоках.       юта закончил рассказ с ностальгической улыбкой на устах, и винвину вдруг захотелось окунуться в атмосферу этого места, которая запечатлена в воспоминаниях старшего.       — после твоих слов я посмотрел на это в другом ключе, — сычен подбадривающим образом улыбается, подмигивая и вытягивая ответную улыбку.       обоим становится гораздо уютнее вместе: разговоры не хотят стихать, а вкусная еда (которую без конца нахваливает сычен) только является приятным дополнением. юта угощает младшего сливовым вином и звонко смеется с выпученных глаз дуна и удивленного: «я в жизни не пробовал алкоголя вкуснее, чем это вино!»       они уходят, когда солнце уже скрывается за горизонт. накамото с наслаждением внимает каждому слову китайца, а тот словно вовсе забыл о том, что не любит раскрываться людям. внезапно юта останавливается и заглядывает за поворот.       — что там?       накамото не говорит ни слова — просто хватает чужой велосипед, указывая на багажник.       — сдурел что ли?! — у сычена от возмущения голос срывается и выходит какой-то скрип.       — садись, быстрее, иначе нам влетит!       русоволосый решает поверить японцу на слово и прыгает на железный багажник, крепко пальцами вцепляется в кривую сидушку и старается не смеяться. накамото педалями работает по-круче всякого спортсмена; винвин все же не может сдержаться и смеется в голос. они только что украли велосипед какого-то пьяницы, который, сычен уверен абсолютно точно, за свое проломил бы им черепушки стеклянной бутылкой.       — и куда мы едем?       — к звездам? — отвечает накамото и смотрит так хитро, а сычен закатывается хохотом еще сильнее.       — титаник? ты шутишь надо мной?

///

      когда у юты окончательно отвалились ноги крутить педали, они, хвала богам, добрались до автобусной остановки. накамото решил больше не рисковать и все же купил билеты.       и это определенно стоило того, потому как сычен комфортабельно устроился на его плече.       море встречает их нежными солнечными бликами на спокойной глади воды, совсем как пелена сыченовских глаз для юты. песок застревает между пальцев ног, прилипает к стопам и шуршит под ногтями, но сычену нравится.       юта чувствует своим плечом чужую дрожь и распахивает собственную кожаную куртку. винвин доверительно жмется к теплому боку, незаметно втягивая запах японца.       — не такой уж я и невыносимый, верно?       — а я гораздо веселее, чем кажусь?       их смех в сочетании морского бриза звучит красиво.       — а двадцать четыре часа еще не прошли, — та самая ухмылка, что только отталкивала сычена, теперь вызывает противоположные чувства, а смех не раздражает, напротив — греет.       — какие есть предложения?       — одно найдется.       теплое дыхание замирает у уголка губ, не решаясь зайти дальше. сычен закрывает глаза, спуская крючок.       юта целует со вкусом сливового вина, нежно касаясь нижней, а затем верхней. пальцы придерживают сыченов подбородок, переодически рисуя вереницу узоров. песок по-прежнему хрустит под стопами, после — и под лопатками. винвин запускает ладонь в отросшие волосы, спускаясь прикосновениями вниз по шее.       дорога в автобусе кажется неизбежной мукой, когда юте вновь хочется коснуться. сычен кусает губы и не отводит глаз от пейзажа за окном.       он, может быть, влюбился, так к чему жалеть?       простыни под его телом не хрустят, подобно морскому песку, но по ощущениям они не менее холодные: с контрастом обжигающих откровенных прикосновений юты, так вообще — ледяные.       сычен растворяется и полностью доверяет: губы юты мазками скользят по длинной шее, втягивая приятный аромат. винвин до синих полос сжимает под пальцами смуглую кожу, пока поцелуи спускаются все ниже.       толчки распространяются паутиной тока по всему телу до кончиков пальцев, где, винвин бы поклялся, синим свечением пылают молнии. юта врывается в сердце неудержимым ураганом, сжигая все мосты. когда же сам сычен уже мирно распаковывает излюбленные домашние вещи между ребер у юты.       накамото подхватывает сычена под бедро и целует влажную кожу колен, ведя губами к стройным щиколоткам. сычен — облик изящества и грации, самая прекрасная скульптура художницы-природы, и юта восхищается: восхищается каждым миллиметром кожи и каждым взмахом ресниц, каждым движением и каждым вздохом.       китаец под этим восторженным взглядом сгорает около тысячи раз, стонет пуще прежнего и толкается навстречу. винвину теперь хочется покинуть пределы своей комнаты, чтобы погулять по многочисленным набережным, взглянуть на красоты мира, а потом вот так любить где-нибудь на заре.       сычен ненавидит покидать зону комфорта, но вот назойливого японца он готов впустить. больше, чем на двадцать четыре часа.