Неужели он — моя семья?

"Неужели он — моя семья?" — Вопрос тихий, негласный, саваном повисает в воздухе.

***

Микаса замирает на месте, задрав голову и глотая ледяной воздух. Холодно сегодня. Очень-очень холодно. Зайчик, пойманный на лезвии клинка больно бьет по уставшим глазам. Девушка вздрагивает, ежится и прищуривается, машинально выцепляя в голубой глади смазанный силуэт. "А ему не холодно?…" Микаса явно не в курсе.

***

День, когда она начала замечать капитана в строю наступил гораздо раньше, чем его фамилия (такая же как и у нее), стала достоянием общественности. Микаса не помнит точных дат уже давно, пожалуй, с падения Шиганшины. Помнит больше как-то урывками, чувствами, крохотными, знаковыми лишь для нее, событиями. Помнит только, что сначала была жгучая неприязнь, сопровождаемая почти настоящими болевыми ощущениями, потом — благодарное уважение, а сейчас, наконец, в этот коктейль подмешалась и щепотка неподдельного интереса.

***

"Он — моя семья?" — Микаса в задумчивости водит ложкой по непонятного цвета похлебке, с головой нырнув в свои раздумья. Взгляд, как назло, натыкается на спину Леви. Низкий рост, широкий разворот плеч, почти начисто бритый затылок… Черт, в который раз она ловит себя на мысли, что она откровенно пялится? Микаса не помнит. Давно уже ничего не помнит, кроме запаха своего шарфа и отчего-то въевшегося в память острого аромата мыла. Девушка тихонько ругается и крепче сжимает виски между пальцами.

***

Микаса тонет. Кажется, тонет без возможности выбраться наружу, схватить ртом живительный, хоть и очень холодный, воздух. Вода — обжигающий лед. Сковывает, скручивает, выбивает последний кислород из сжатых легких, заменяя его водой. Водой с ярким металлическим привкусом свежей крови. УПМ тянет на дно с удвоенной силой. И тут ее рывком выдергивает из речки. Сильным таким, до треска белой ткани рубашки. Выдергивают холодные, шершавые, одуряюще пахнущие мылом руки. Пока Микаса откашливается, хватаясь за горло, он накидывает на нее свой почти сухой плащ, проявляя такую нужную толику заботы. Девушка ловит себя на мысли, что не может смотреть ему в глаза.

***

Возвращаясь домой, Микасе достается "командирская" повозка. Потери как всегда огромны, раненых — еще больше. Ирвин тихо ругается, Ханджи скорбно качает головой, поглаживая рукой мягкие волосы уснувшего Эрена. И лишь Ривай, гордо вытянувшись по струнке и как-то сильно побелев, провожает взглядом алое солнце на горизонте.

***

"Неужели, мы — семья?" Микаса в очередной раз прокручивает прилипучий вопрос в голове, вбивая каблуки в каменную плитку пола замка. Стопка с документами неприятно оттягивает ноющую после падения руку. Пожалуй, более неприятно будет только тому, кто будет разбираться с этими бумажками.

***

Микаса тихонько приотворяет дверь и входит без приветствия, вытягивая вперед белые листочки как своеобразное извинение. Ответа не следует. Капитан… Спит. Спит мертвецким сном, неудачно поджав покалеченную руку. Микаса застывает на месте, во все глаза глядя на Аккермана. Он кажется слишком уж мужественным. Ту-дум. Девушка делает два шага вперед почти без памяти. Ту-дум. Стопка с бумагами опускается на стол. Ту-дум. Девушка тяжело вздыхает, проводя рукой по черным волосам. Почти таким же, как и у нее. Все, что происходит дальше — как во сне. Она наклоняется и молча касается губами лба грозного капитана. «Мы... Мы же семья?..» Потрепав сильнейшего воина по макушке, Микаса выскальзывает в коридор, полубегом отправляясь к Ханджи с просьбой осмотреть Ривая.

***

Леви наконец-то спит мертвецки крепким сном. И в этом сне его, кажется, целует в лоб ангел отчего-то с яркими серыми глазами Микасы. И боль уходит на второй план. Становится немного легче.