Личное Досье Штольмана ! приквел к роману "Штольман. Почва и судьба".

***

Длинный фрейлинский коридор, что в третьем этаже тянулся прямо над золотыми главными воротами, отделялся от жилых монарших помещений доброй сотней ступеней. Свитские фрейлины Ее Величества, Великих Княгинь и Княжон до самой старости – по многу раз в день – взмывали и слетали по ней в своих русских сарафанах, шитых жемчугами, выковывая в характерах поистине военное смирение… Штольман взял флигель-адьютанта, и отпустив младшую гвардию передохнуть, не без труда поднялся на фрейлинскую высоту. Выстланный длинными зелеными дорожками коридор был тих и гулок. Редкий свет стоял в узких нишах меж комнатами прозрачной водой, да высокие растения в кадках освежали проемы – вот и все убранство фрейлинской жизни. Ни росписей, ни картин… здесь не было никаких излишеств. Одинаковые глухие двери по обеим сторонам коридора почти не пропускали звуков, лишь только издали мерно тикали часы, и слышался наигрыш печальной флейты… Яков Платонович намеревался войти в это женское царство, как подобает: с докладом и в сопровождении дежурного караульного камердинера, ибо являться к фрейлинам без доклада «страшный mauvais ton», как не преминул заметить Белоконский. Но место вахтенного надсмотрщика, этого вечного Меркурия при лукавом гинекее, пустовало... Лишь на столе, покрытом льняной скатеркой, дымился чай. Ждать было некогда, и Штольман решительно прошел по дорожке до первой выбранной двери. Поразмыслив секунду, постучал. За дверью раздался легкий шорох, и вскоре молодая фрейлина в синем шелковом платье, с гладкими, уложенными на пробор, волосами удивленно воззрилась на них с порога. - Мадемуазель, просим Вас простить нас за вторжение… – не дав Белоконскому и рта раскрыть, и тем в очередной раз вопиюще нарушив формальности, произнес сыщик. А потом, не давая себе ужаснуться, добавил: – Разрешите представиться, следователь С-Петербургского сыска Яков Платонович Штольман. Из глубины комнаты выплыла еще одна дама, постарше, и встала за спиной младшей. Обе строго, выжидательно, посмотрели на незваных гостей. - Что произошло?... Евгений Васильевич, какой-то инцидент? – со спокойной выдержкой проигнорировав сыщика, поинтересовалась у Белоконского девушка и приподняла острый подбородок. - Ах, нет! Дорогая Елена Константиновна, Ваше Сиятельство, что Вы! – бросился заверять взволнованный флигель-адъютант, – ничего страшного не случилось. Спеша успокоить женщин, он уколол сыщика укоризненным взглядом. – Просто мы нуждаемся в некоторой помощи… Ее Сиятельство учтиво ответила Белоконскому: - Чем мы можем помочь? Штольман взглянул на адьютанта, тот – быстро и растерянно – на него. - Позвольте, господин Штольман объяснит… Штольман, уже успевший мысленно обругать себя за промах, сказал мягко: - Мы хотим поговорить с госпожой Толстой… - С Ее Светлостью графиней Толстой, – ровным голосом поправил его Белоконский. - И с госпожой Бартеневой, – гнул свое Штольман. - И с камер-фрейлиной, мадам Бартеневой, – с готовностью отрикошетил адьютант. - Что ж, господа… – легкая ирония тронула уголки фрейлинских губ, – дверь Ее Светлости Вы найдете далее по коридору, под номером 34. Дверь м-м Бартеневой в восточном крыле. Только сегодня они на суточном дежурстве, и будут завтра. - Позвольте еще один вопрос, Ваше Сиятельство: где проживает мадам Нелидова? – не успокоился сыщик. - Почетная камер-фрейлина на пенсионе, мадам Нелидова, проживает в комнатах при Малом Эрмитаже. Сейчас она прогуливается, вероятно, по залам дворца или же дышит воздухом в висячем саду. Но к ней нужно докладываться, иначе – выгонит! - пообещала Ее Светлость, и Штольман понял, что фрейлина не сердится. - Благодарим сердечно Ваше Сиятельство, – Яков отдал полицейский учтивый поклон. Белоконский щегольски щелкнул каблуками и отдал поклон гораздо красивее. - Желаю удачи, господа, – едва улыбнулась юная графиня, и две женские головки, высунувшись за дверь, проводили их взглядом. - Ваше благородие, какой Вы, однако, слон. – спустившись на лестничный пролет, констатировал флигель-адьютант. Каюсь. – виновато согласился Яков Платонович. – Что ж, предлагаю продолжить крушить посудную лавку… Идемте опрашивать цветочниц.

***

Едва они спустились на второй этаж, навстречу им, словно из-под земли, выскочил скороход Беккер, и чуть задыхаясь, выпалил: - Господин Штольман… фухх. Его императорское, фухх… Величество велели передать срочно! – и протянул записку. Штольман нервно дернул щекой, развернул послание и прочел:

«Милостивый государь Мой Яков Платонович. Сообразуясь с доставленными Мне сведениями, вынужден сделать вывод, что в этом деле проявляется недостаточное усердие. Мне доложили, что Вами осмотрен кабинет, и Мне думается, что сих действий недостаточно. Прошу срочно обыскать близлежащие к кабинету комнаты и весь Темный коридор. Помните важную необходимость молчания о предмете».

- Ваше благородие? – скромно потупив взгляд, аккуратно поинтересовался Белоконский. - Его Величество желает ускорить процесс… – с горьковатой иронией ответил ему Яков Платонович. Царь начал нервничать, – понял сыщик. Он ступил на первую ступеньку потери доверия к вызванному ночью столичному полицейскому. Монарх еще этого не понял, но начало положено, и полное разочарование в Штольмане – дело ближайших дней… Весь вопрос в том, сколько у него времени? Нетерпеливый все же человек, дерганый, – подумал Яков Платонович. – Что ж, придется успокоить царя. И он приказал скороходу: - Разыщите моих жандармов, господин Беккер, и отправьте их к кабинету Его императорского Величества. А сам повернулся к адьютанту: - Евгений Васильевич, нам пора проявить недостающее усердие. Адъютант вопросительно приподнял бровь. - Мы с Вами будем обыскивать Темный коридор. - А как же свидетели? – заинтересовался Белоконский. - Придется совместить. – коротко ответил Штольман и быстрым шагом направился к злополучному кабинету. Сыщик досадовал на глупую инициативу монарха: обыскивать сейчас дворец — значит терять драгоценное время. По свежим следам, пока воришка не успел перепрятать альбом, опросить свидетелей было бы целесообразней. Кроме того, обыскивать Зимний – это все равно, что вычерпывать Неву ложками, им вчетвером с жандармами понадобится для этого лет сто, а ему одному – все триста. К тому же, он по опыту знал: ценнейший альбом не бросят валяться посреди дороги в семейных комнатах. Наверняка, он надежно спрятан где-то на дне глубокого сундука. Что ж, даже и это время можно провести с пользой. Каким бы безнадежным не выглядело дело, но Яков Платонович Штольман, внутренне усмехаясь, поймал себя на бодрящем чувстве азарта, из-за которого он так любил свою работу.

***

Нескончаемый сводчатый коридор, называемый Темным, ибо не имел в своем длинном теле ни единого окна, освещался скудно. По сторонам его, как лучи, расходились жилые апартаменты самого императора, а также жилые и классные комнаты, предназначенные для императорских детей, игравших тут вот уже в нескольких поколениях. Коридор пытались скрасить гобеленами и огромными итальянскими картинами, его убирали цветами… У входа в царскую опочивальню и приемную несли караулы лейб-гвардейцы и нарядные дворцовые гренадеры, но коридор вечно оставался ленивой гулкой змеей, полной однообразной скуки. С утренних часов здесь ровным счетом ничего не изменилось: Штольман снова лицезрел у Высочайшего кабинета привычно скучающих арапов. Вдали виднелись гвардейские посты. Отрядив послушных жандармов на обыск, сыщик наказал им поделить коридор на квадраты, и заглядывать в каждую вазу и за каждую печную заслонку. Еще отворачивать все углы гобеленов. - Что нам искать, Ваше благородие? - Редкие акварели художника Рафаэля, – был им усталый ответ. Сам он, напрягая силы, вместе с не ведающим износа, бодрым флигель-адьютантом направился к караулам. Красногрудые гвардейцы в золотых эполетах несли службу возле дверей царской опочивальни, держа винтовки вдоль неподвижных тел. Они невозмутимо и монотонно смотрели прямо перед собой, и подошедшие Штольман и Белоконский никак не могли сфокусировать на себе их взгляды. - Господа лейб-гвардии офицеры, вольно. – скомандовал флигель-адьютант. – У нас есть важная необходимость переговорить с вами. - Это не отнимет много времени, – добавил было Штольман. Молчание было им ответом. - Придется ждать смены караула, – со вздохом развел руками флигель-адъютант, – переговорить с начальником охраны я еще не успел… Пока они пытались расколдовать конвой, где-то в коридорном чреве прогудело два басовитых удара: «бомм-бомм». И в дальнем просвете коридора, словно на дагерротипе, проявилась стройная фигура военного – чеканной походкой он приближался к ним. - Полковник Рылеев, сам! – шепнул Белоконский и испуганно вытянул руки по швам. Штольман невольно подтянулся за ним. Гвардейцы на «раз-два-три» четко и красиво взняли винтовки на плечо. - Что вам угодно, господа? – строго и даже неприязненно спросил подошедший полковник, приняв положенные званию приветствия. - Разрешите представиться, следователь С-Петербургского сыска Штольман, – отрекомендовался Яков и добавил: - Ваше Высокоблагородие, позвольте переговорить с охраной. У меня важное поручение от Его Величества, и оно не терпит отлагательств. - Не разрешаю. – отрезал полковник Рылеев, и на его гладко бритом усатом лице заходили желваки. – До окончания смены никакого беспорядка. И уберите жандармов – здесь не следственный участок. Крутенек полковник… – подумал Штольман и оглянулся. Флигель-адъютант стоял навытяжку, пучил глаза, и ничем не помогал ему. Яков внезапно почувствовал себя больным. Ему страшно захотелось сесть, а лучше бы – прилечь. Спорить с комендантом Императорской главной квартиры, начальником всей охраны дворца, у него попросту не было сил… Отдав честь, Штольман ретировался к своим жандармам. Те рьяно возились с осмотром, и даже, кажется, увлеклись процессом. Штольман вздохнул, и презрев возможный гнев полковника, который все еще раскатистым баском распекал караульных, приказал служакам осмотреть коридорные камины. - А… как осмотреть? – тоном второгодника спросил у него унтер-офицер Слесарчук. - Au rythme de la valse, messieurs!* – съзявил Штольман фразой из модной французской песенки и, показывая пример, сам полез в камин.

*в ритме вальса, господа! (фр.)

Флигель-адъютант Белоконский наблюдал, как работает столичный сыщик, и во взгляде его появился новый оттенок: теперь он смотрел на Якова Платоновича с уважением… Через полчаса жандарм Заболотин вылез из последнего коридорного камина, и неловко попытался стряхнуть с белых изгаженных перчаток золу. Они вышли из коридора, и по круглой лестнице всей командой поднялись на третий, четвертый этажи, а потом и на чердак. Побродили там меж огромных стропильных ребер в лабиринтах слесарных и перинных сладов, потратили еще час, посмотрели на кур и индюшек, и на дворцовых коз. Теперь император, наверняка, останется удовлетворен предпринятыми действиями, – с усталым раздражением на державную активность подумал Штольман.

***

Возвращаясь торжественными парадными залами, окна которых выходили на Дворцовую площадь, они услышали, как большие часы мелодично отметили четыре пополудни. Внезапно Яков почувствовал, что у него засосало под ложечкой от голода. Он совсем забыл про еду. - Как насчет обеда, господин флигель-адьютант? - Горячо поддерживаю, Яков Платонович! Пора нам передохнуть от трудов праведных. Извольте отобедать с нами? И они направились в офицерскую столовую, что где-то в антресолях первого этажа обслуживала по второму разряду весь офицерский служивый люд дворца. Здесь столовались караульные офицеры, дежурные секретари и адъютанты, и даже камер-пажи. После обеда его совсем некстати затопила болезненная слабость. Решив дать себе небольшой роздых, сыщик направился к своему апартаменту. Он поднялся по круглой лестнице медленным шагом: на хорошую скорость он был уже не способен. От долгой ли беготни, или от холода чердаков, где все же успело прохватить сквозняком его покрытую испариной спину, у Якова Платоновича открылся безудержный кашель. И он, пока шел к себе, стеснительно и тяжко, как сапожник, бухал в рукав… У двери, на стульчике, его встретил уютно спящий личный камердинер. Старик вскочил при виде Штольмана, обрадовался совсем искренне, и у Якова чуть потеплело на душе. - Ох, и устал я, Тимофей Евсеич. Напоите горячим чаем? - Конечно, Яков Платонович! Извольте недолго обождать в опочивальне! Яков почти заснул, когда его вызвали к столу. Все тот же специальный тафельдекер соорудил на столе угощения, и ароматно дымящийся чай в тонком фарфоре подразнил ноздри. Яков с наслаждением угостился пастилой и ореховым печеньем, да еще какими-то маленькими изящными пирожными. - А не скажете, Тимофей Евсеевич, госпожа камер-фрейлина Нелидова чем так известна при Дворе, что заслужила личный пенсион? – распивая вторую чашку чая, спросил он больше для проформы. Эта весьма пожилая дама, «осколок» былого царствования, была единственной, кого Штольман не считал важным свидетелем. Она жила здесь на полном пенсионе, целыми днями гуляла по дворцу, и он пока не спешил опрашивать ее. - А-ах, Варенька Нелидова! – старик как-то особенно улыбнулся и даже чуть-чуть замечтался в пространство. - Тимофей Евсеевич?... – Штольман слегка нарушил его грезы. - Да-да, Яков Платонович, прошу простить! Эта прекрасная дама была сердечным другом Его императорского Величества Николая I. Ах, Яков Платонович, я знавал ее в молодости. Что за прелестница была, что за чаровница, искренняго, веселого нрава и добросердечия! При этом скромница первостатейная. Видно, потому и пришлась она по сердцу Его Величеству Николаю Павловичу, - рассудительно закончил старый камердинер, - а он в женской прелести знал толк. Скрашивала Варенька его жизнь, да-с, до самой смерти царя-кормильца. И жизнь Двора скрашивала, своею поистине бескорыстной, трогательной влюбленностью… Эх, да что вспоминать былое, - совсем расхлюпался старый слуга. - Ну что Вы право, Тимофей Евсеич, - пожурил сентиментального старичка сыщик и добавил, - а что же она, так и не вышла замуж? - Что-о-о Вы, государь мой! - махнул рукой камердинер. - Не могла она забыть своего сердечного друга. Сразу после смерти императора удалилась от Света, только в большой церкви пропадала, а теперь на закате дней любит прогуливаться в одиночестве по залам, да по садам Эрмитажа. У нас же до сих пор ее любят. - Хотел бы я познакомиться с нею, – произнес Яков задумчиво. - Вы сможете обнаружить мадам Нелидову в эрмитажном саду всякий вечер... Он еще пил чай, когда в двери апартамента постучала затянутая в расшитый русский наряд с кокошником фрейлина Ее императорского Величества, графиня Александра Андреевна Толстая, и в самых учтивых выражениях предложила посетить Ее Величество в малиновой гостиной. Не без внутреннего трепета Штольман отправился на визит…

***

Графиня Толстая величественно плыла впереди Якова, указывая путь через анфиладу парадных комнат. Они вошли в ту часть второго этажа, что обращена окнами на Дворцовую площадь, где у каждых высоких дверей стоит почетный караул гренадер. Штольман старался шагать тише и строже – так на него подействовала обстановка… Они ступили под головокружительные своды Белого зала, и войдя в его белую пену, Штольман совершенно оробел. Сверкающий жемчужным светом на исходе дня, пустой и гулкий, с маленькими малиновыми диванчиками по стенам, этот величественный и воздушный зал – весь в бегущих по стенам завитках и объятиях римских богинь – походил на громадное облако, сквозь которое они двигались долго-долго… Они двигались, а зал все не кончался… Едва миновав его, они попали в не менее поразительное помещение, напоминающее старо-московский шатер, крытый изнутри золотой поталью от пола до потолка. Горящий огненным золотом зал сиял так, что глазам стало больно. В вощеном паркете, будто в заводи, выгнутой чашей отразился потолок… Совершенно ослепленный Штольман шествовал за невозмутимой гранд-дамой и чувствовал себя среди этой грандиозности ничтожнейшим смертным… Он даже не представлял, как будет разговаривать с хозяйкой такого великолепия. Но когда следующие двери распахнулись, они как-то сразу попали в тихую комнату, совсем небольшую по дворцовым меркам. Малиновый штоф затягивал стены. Той же расцветки мебель собралась в уютную группу на мягком ковре, который хорошо глушил звуки. В этом будуаре было довольно окон, но сейчас они были затемнены… Уже горели канделябры по стенам и высокие свечи – на угловом камине, тихо трещавшем березовыми дровами... - Ваше императорское Величество, прибыл господин Штольман, - объявила фрейлина Толстая, и сыщик, выступивший из-за ее спины, увидел сидящую в кресле изящную хрупкую женщину, похожую на тонкий список со старой немецкой гравюры… Она сидела, сложив руки, унизанные множеством недорогих колец, и, слушая чтение, задумчиво перебирала складки платья. На ее будто надломленном, болезненном лице с остро очерченными скулами совсем бледной полоской выделялся тонкий рот. А в контраст к этой бледности: дивной, отрешенной кротостью светились прозрачные голубые глаза длинного, оленьего выреза. Густые волосы императрицы, взбитые над висками, светились нежным ореолом в свете камелька. Тонкие нити жемчуга обвивали шею. Едва услышав доклад графини, Ее Величество радушно улыбнулась гостю, и жестом пригласила пройти. Яков Платонович склонил голову в поклоне… - Прошу, садитесь, Яков Платонович, - прозвучал ее негромкий, с легким немецким акцентом голос. – Мы рады, что Вы нашли время посетить Нас так скоро. Все находившиеся в комнате оставили свои дела и разом подняли на него глаза. Яков Платонович смутился. - Прошу прошения, если как-либо нарушаю заведенные традиции… Я во дворце впервые, и невольно нарушаю этикет. - Что Вы, Яков Платонович, чувствуйте себя свободно. – Мария Александровна слабо улыбнулась, и ее заостренное лицо порозовело. – Позвольте представить Вам моих младших детей: Сергей Александрович, Павел Александрович и Мария Александровна. Штольман поклонился еще раз. Затем он поочередно был представлен камер-фрейлине Надежде Арсеньевне Бартеневой и камер-фрейлине Анастасии Николаевне Мальцевой. Хорошо, что все интересующие его дамы собрались здесь – он сможет присмотреться… Сыщик провел в гостиной императрицы около часа, наблюдая, как императорские дети играют в карты. Слушал чтение газет и тихие разговоры фрейлин, видел, как отрешенно дремлет Ее Величество, а все делают вид, что она бодра… Вдруг над их головами раздался бег резвых ножек и задорный детский смех... В будуаре сразу стало очень тихо, царевичи опустили головы, старательно изображая, что ничего не слышат. Штольман взглянул на фрейлин и поразился одинаковому выражению непримиримой ненависти в сжатых их губах... Пробудившаяся императрица сильно изменилась в лице, но уже через несколько мгновений, стараясь говорить беспечно, произнесла: - Не обращайте внимания, мои дорогие, видимо, это дети прислуги расшалились. Но все в будуаре, включая Штольмана, понимали, что это расшалились дети княжны Екатерины Долгоруковой, которую царствующий Романов поселил прямо над покоями царствующей императрицы. Штольман, наблюдая всю эту многослойную трагедию правящий семьи, все больше испытывал какую-то беспомощную, щемящую жалость ко всем ее участникам, и еще – благоговение к этой болезненной и стойкой женщине... Он открыл рот, собираясь сказать что-то занимательное, но вдруг новый приступ кашля разорвал ему бронхи. Все вокруг страшно засуетились – сыщику подали воды. Когда приступ прошел, Мария Александровна с состраданием воскликнула: - Яков Платонович, Вы совсем больны! И бледны очень. Я хотела кое о чем просить Вас, но теперь вижу, что это подождет. Прошу Вас, тотчас же отправляйтесь к себе, а я скоро пришлю к Вам своего доктора. Откланявшись, Яков Платонович обнаружил, что за ним вышла и графиня Толстая. Не мешкая, и боясь, что снова раскашляется, он попросил ее о разговоре с глазу на глаз, ее и м-м Бартеневу, в удобное для них время. - Я догадываюсь, зачем Вы теперь во дворце, господин Штольман… – ответила ему с холодной сдержанностью фрейлина. – И не скажу, что здесь этому рады. Только ради добрейшей моей госпожи императрицы, которая, кажется, благоволит Вам, я соглашусь на этот разговор. Посетите завтра раннюю обедню в Сретенской церкви, там и поговорим. Огромные залы, камины, переходы... Лестницы с десятками ступеней, коридоры. Огромные окна, в которых не отражается простой смертный…

***

Сергей Петрович Боткин, личный лейб-медик Ее Императорского Величества посетил его перед сном, когда обессиленный трудными сутками Яков уже ничком лежал в постели, не в силах пошевелиться. Ноги ломило, икры жгло огнем, а грудь надрывал все усиливающийся надсадный кашель... Это был тот самый доктор, которого он видел утром на гофмаршальском завтраке, и Якову показалось, что прошла неделя... Породистый умный доктор с внимательным взглядом, светящимся за стелами очков, порасспрашивал Штольмана о ходе болезни, посчитал пульс. Потом послушал легкие, заглянул в горло, и дав выпить горькую микстуру, протяжно вздохнул. - Дорогой мой, Вам показан постельный режим, – качая головой, пожурил он сыщика. – А Вы по залам бегаете. - Никак нельзя мне сейчас в постели лежать, господин доктор, – слабо улыбнулся Штольман, – после болеть буду, а сейчас выдайте мне какую-нибудь пилюлю? Чтобы быстро меня на ноги поставила. - Э-эх-эх, все больные одинаковы, – огорченно изрек эскулап. – Все выпрашивают волшебную пилюлю, а лечиться не хотят, отлынивают. Вам, батенька, теперь следует по режиму порошки принимать, да ингаляции делать над картошкой. Я все накажу Вашему камердинеру. Штольман, представив, как старик Хренов будет бегать за ним по всему дворцу с горшочком картофельного отвара, рассмеялся было, но тут же забулькал новым приступом кашля. - Вот видите? Опасно запускать такое дело, батенька, у Вас шумы в легких. - Ничего, прорвемся. – пообещал ему Яков. – Спасибо за заботу, доктор. - Ну что ж, поспите… Веретено суток размотало, наконец, свою бесконечную нить и замерло, покачиваясь в зыбкой пустоте ночи… Доктор Боткин опустил портьеру.

***

Ранняя воскресная обедня в маленькой Сретенской церкви, где присутствовали только несколько фрейлин, пара камер-пажей и Штольман, прошла мирно и просто. Царствующие Романовы и вся свита совершали в это время Большой выход в домовую церковь. А в маленьком зале разливалась благодать тишины. - В том деликатном деле, в котором я помогаю Его Величеству, мне не хватает понимания. И я прошу Вас разъяснить мне некоторые моменты, Ваше Сиятельство. – обратился сыщик к графине, лишь только она совершила последний земной поклон. - Что Вы желаете знать? - 24 января, в день, когда Вы с м-м Бартеневой посещали Его Величество в его кабинете, не сделали ли Вы… не могли ли Вы?… - Смелее, господин Штольман. - Не могли ли Вы как-то навредить императору, пусть даже без злого умысла, толкьо лишь из желания принести добро? Графиня немного подумала и ответствовала: - Нет. Ни я, ни м-м Бартенева не могли навредить императору. Мы заходили к нему в тот день – поговорить об ухудшившемся состоянии Ее Величества и просить Его Величество почаще навещать императрицу по вечерам. Посидев полчаса за формальным чаем, мы ушли. - У Вас с м-м Бартеневой не было причин возвращаться повторно, Ваше Сиятельство? - Нет, господин сыщик. – твердо сказал графиня. – у Вас есть еще ко мне вопросы? - А что насчет Великого князя Константина Николаевича? Он – мог навредить императору? – очень тихо, но настойчиво спросил Штольман. Графиня смотрела мимо его лица острыми, как лезвие глазами, и размышляла. - Не думаю, - сказала она, наконец, – Великий князь хотя и либерал, но всегда был первым советчиком и другом императору. А еще он повязан теми же путами, что и Его Величество, но приличия соблюдает строго. Так что брат брату глаз не выклюет, – неприязненно констатировала она. - Вы говорите о… - Об этой демуазель, да! – с внезапно прорвавшейся яростью выдохнула графиня. – Посмевшей занимать комнаты над покоями Ее Величества вместе со своими… – она сжала зубы и замолчала. Штольман взглянул в ее плавящееся мукой лицо и… поверил ей. - Вам следует искать не среди нас, – чуть сжалившись над ним, посоветовала графиня. – Ищите среди незаметных. – и быстро откланялась. Яков Платонович, изрядно подрастерявший свою прыть в поисках заметных и незаметных, отправил легконогих скороходов за цветочницами, наказав привести их через два часа в библиотеку. Пять смешливых юных цветочниц, непрерывно перешептываясь, не помогли ему ровно ничем. «Мы раз в неделю наполняем коридорные вазы цветами, и хорошо справляемся с делом», – сказали они. «Все было, как обычно, никого чужого не видели», – заверили они. Штольман ничего нового не добился. К четырем пополудни он изрядно устал, голова шла кругом и соображал он уже туго. Появилась испарина. Прилечь бы… Он сделал выводы, и выводы были неутешительны. Кто-то или намеренно врет, или он до сих пор не имеет полной картины. А времени все проверить – почти не оставалось, счет шел на дни. Расследование закономерно заходило в тупик… Едва отобедав, он решил пройтись. Машинально поднявшись на третий этаж, он словно что-то пытался понять про себя. Добрел до залов, окна которых выходили на Петропавловскую крепость и Неву. Здесь он вскоре встретил прогуливающегося императора, ведущего за руку мальчика, одетого в матроску... Император прогуливал своего «тайного» сына. После дежурных приветствий монарх с видимой жадностью расспросил новости. Якову похвастаться было нечем. «Ищите, умоляю, Яков Платонович, ищите!» – воззвал император, но уже свёл к переносице кустистые брови.

***

Следующие бессмысленные три дня, выбиваясь из сил, он провел в бесплодных подозрениях: то одной, то другой персоналии из своего списка. Он прикидывал и так, и эдак, но свободы в допросах у него не было. Просто чтобы хоть что-то делать, он приучился механически гулять по залам, и однажды днем забрел в арапскую столовую на другой половине этажа. Там, потрясенный собственной глупостью, он обнаружил знакомых арапов, которые в компании других чернокожих служителей любезничали с теми самыми девушками-цветочницами. Молодежь смеялась и перебрасывалась шуточками, и вообще, по всему выходило: среди них царит давнее, устоявшееся понимание. Да как же он сразу не понял! Не сложил два и два? «Отлучались с поста?» - грозно спросил он Апти и Бадасу. Сверкая белками глаз под чалмами, пестро разодетые увальни пытались юлить, но видя, что злой на весь свет, больной столичный сыщик не даст им отвертеться, сознались: «Виноваты, Ваше благородие. Отходили мы с поста – девицам помогали корзины дотащить». - Сколько отсутствовали? - С полчаса, наверное… - промямлил Бадаса. – Не накажите, Ваше благородие… - Дальше наказывать вас уже некуда, – прорычал Яков Платонович загнутым концам желтых арапских туфель и поспешил прочь. Вот в эти незаметные полчаса вор и проскользнул в кабинет императора! – сформулировал про себя Штольман, – и у него был ключ от стола. К вечеру царь прислал с адьютантом гневную записку, полную разочарования и упреков, и повелел утром держать доклад. Завтра – всему конец. – подвел итог Штольман.

***

Залы, залы, залы… Малахитовые, пурпурные, золотые! Тянущиеся верстами колонны, огромные окна, сквозь которые проливается нездешними лентами голубой лунный свет. Он отправился шагать по ночному дворцу. Завтра на утреннем докладе он скажет Александру, что ничего не нашел. Что никого не вычислил. И завтра же его сошлют – хорошо, если бы в Сибирь, а не в Шлиссельбург, где за год он сгниет заживо… Он прошел по пустынному Темному коридору до ротонды, вышел в арапскую столовую… Вспугивая спящих на стульчиках пажей, прошелся последний раз по гулким, огромным залам, освещенным одним лунным светом. Потом, словно что-то его манило, вернулся опять в проклятый коридор, и где-то посередине слепого чрева, совершенно ослабев, прислонился к дверному косяку. Дверь тихонько скрипнула, отворяясь, и Штольман заметил, что стоит он возле Корабельной комнаты. Возле великолепного тренировочного зала царственных мальчишек, где кроме лесенок и канатов высилась настоящая, полностью оснащенная яхта. Такая, которой в его детстве никогда и не было… Он ткнулся лбом в стену, вспомнив свой кадетский корпус и дортуар на сорок человек. Потом вдруг из ниоткуда выплыл его странный сон, привидевшийся ему в лихорадке… Выходит, все сбылось из этого сна? И лопнувшие царственные фигуры, и нескончаемые залы, и он, рухнувший на дворцовый паркет с высоты… И вот даже эта кирпичная кладка сбылась. Дурацкая кладка, выложенная в рамочке посредине окрашенной стены… Штольман начал тихонько биться головой о кирпич, сначала несильно, а потом все злее и злее. Тук. Тук. Тук. – раздавалось в тишине ночного коридора. В голове сыщика звенело. Когда стало совсем больно, его ухо уловило странный звук, непохожий на удар, словно бы со скрежетом сдвинулся кирпич... Не веря своему слуху, с остро екнувшим в сердце ощущением предчувствия, он прощупал кирпичи, и один – под медной табличкой с надписью, которую было не разобрать – снова издал отчетливый скрежет… В песчаной тишине, под глухие удары сердца Штольман надавил пальцами на кирпич, и он подался вглубь, выставив наружу противоположный угол. В кладке открылась ниша. И тогда сыщик, с абсолютным чувством, что он спит, запустил руку и вытянул тонкий альбом с папирусными листами, заполненными неумелыми рисунками…

***

Утром, еще до завтрака, он нагнал царя на его обычной прогулке вокруг Зимнего, и отдал альбом. Император онемел. Кашляя и зябко кутаясь в шинель, Штольман сообщил: - Придется мне еще задержаться во дворце, Ваше Величество, я могу поискать того, что это сделал… Если соблаговолите. - Конечно, попробуйте, господин Штольман, - растерянно произнес император и глазами, полными слез, взглянул в сторону окон третьего этажа.

***

Яков болел еще две длинных недели. Старик Хренов ходил за ним, как лучшая нянька: исполнял указания доктора, менял рубахи, обтирал настоями и кормил с ложечки… В благодарность Яков рассказывал ему байки из сыскной жизни, а Тимофей Евсеич охал и ужасался с видимым удовольствием. В ответ он потчевал своего подопечного анекдотами из жизни обитателей дворца аж в трех поколениях. Он был охоч до таких побасенок. - А вот еще, помнится, к Вареньке-то Нелидовой, о которой Вы давеча выспрашивали, приезжала в одну холодную зиму погостить матушка, графинюшка Софья Федоровна Буксгевден. Она-ить тогдашнему военному губернатору Санхтъ-Петербурха графу Буксгевдену дочкою приходилась… Стал быть, - забормотал он себе под нос, - и Варенька, значит, да-с… Что-то щелкнуло в памяти Штольмана. Он стремительно бросился к письменной конторке, и чрезвычайно удивившийся его прытью камердинер наблюдал, как Яков Платонович перелистает страницы рабочего блокнота. - Вот оно! – воскликнул он, и обернулся к Тимофей Евсеичу: - Мальчишка Буксгевден! Младший помощник лакея – кем он приходится камер-фрейлине Нелидовой? - Внучатым племянником, – на вытянувшемся лице няньки были написаны оторопь пополам с опасливым непониманием. – Она ж его и пристроила ко Двору-то, благодетельница. А что же, Яков Платонович?… Случилось что? Мальчишка-то вроде смышленый? - Смышленый, и даже слишком… – пробормотал прошляпивший истину Штольман. В самом начале расследования она была у него под носом! И только теперь он увидел очевидную, ясную картину того, кто, как и когда украл интимный альбом императора.

***

Каждый день Ее императорское Величество сочувственно посылала к болеющему сыщику кого-то из фрейлин, и справлялась о его здоровье. Дамы оставляли небольшие подношения в виде блюдца клубники или медовых пряников, и тронутый ее вниманием Штольман часто думал о непростой судьбе этой милосердной женщины, навсегда заключенной в скорлупку своего слабого тела, а поверх – в золотую клетку, для верности… Через две недели Якову разрешили вставать. Он начал выходить в коридоры, немного гулять по внутренним залам, наслаждаясь бесцельностью и неспешностью праздных шатаний. В эти редкие дни он не без тайного удовольствия, впервые за долгое время, чувствовал себя барином. Ее Величество, узнав о том, что он окреп, незамедлительно позвала его на аудиенцию. Вторично он прошествовал анфиладой торжественных покоев, и вновь встретил ее сидящей в любимом кресле. - Я хотела просить Вас, Яков Платонович… - она недолго колебалась. – Вы знаете чрезвычайно натянутые отношения в нашей семье между детьми и… в силу известных Вам причин… - она опустила свой прозрачный взор долу. Вскоре она продолжила: - Под бременем этих причин императора совсем пригнуло к земле. Не нужно еще более его расстраивать. Я хочу просить Вас, умолять, если нужно… - голос ее дрогнул, – о милости к несчастному императору, и к тому человеку, который защищал нас с детьми, как умел. - Что прикажете сделать, Ваше императорское Величество? – тронутый до глубины сердца ее мольбой, Яков не мог понять, как, оставленная мужем и большинством придворных на медленное умирание в высоком стоицизме, эта хрупкая женщина умудрялась и сейчас думать прежде себя о муже, и детях? У Якова ком застрял в горле. - Я хочу просить Вас, когда Его Величество спросит Вас о том, кто это сделал, - она помолчала, – указать на младшего лакея Алексея Буксгевдена. - Ваше Величество желает, чтобы я указал на невиновного? Я правильно понимаю? – с страданием в голосе уточнил сыщик. – И невиновный согласен взять вину на себя и вынести гнев императора? - Вы верно поняли, господин Штольман. Я ищу не справедливости, а лишь человеческого участия… Справедливость мало кого делает счастливым, а предложенный мною путь сохранит мир в доме. Мы все устроили! – вдруг заговорила она горячо, и Якову показалось, что сейчас на тонкие жемчуга прольются ее жгучие слезы. - Мальчик согласен, он будет обласкан, устроен в лучшее учебное заведение и до конца жизни не станет нуждаться ни в чем! Я прошу Вас, о, прошу Вас! – она молитвенно сложила руки на груди. – Мальчику ничего не грозит, он будет прощен императором – я знаю доброе сердце монарха… Яков не знал, как воспримет эту новость сердце монарха, но его сердце более не могло сопротивляться силе ее мольбы, и такой поразительной любви к дорогим людям. Он пообещал исполнить все так, как она придумала. - Когда будете выезжать, зайдите попрощаться, - сказала она светло. Штольман склонил голову, тихо поклонился и вышел.

***

Ожидая аудиенции императора, Яков каждый день удлинял свой путь, пока однажды не добрел до висячего сада Малого Эрмитажа, где много лет любила гулять в одиночестве старушка Нелидова, камер-фрейлина, с которой он так ни разу и не повидался. Там они и объяснились. - Это Вы тот самый господин сыщик, призванный во дворец Его Величеством утешить монаршее горе? – просто и печально приветствовала она, когда Яков прошел по дорожкам этого райского места. Устланный изумрудными газонами сад, на которых еще буйствовали южные пинии, пальмы и розовые клумбы – прямо под небом ноября – ласкал глаз и душу! Старушка стояла возле круглого фонтанчика, и подойдя поближе, он строго произнес: - Разрешите представиться, сыщик Сыскного отделения, Яков Платонович… - Штольман. Да-да, я уже наслышана о Вас, – старушка улыбнулась одними губами, но глаза ее остались отрешенными и строгими. – Вы искали для убитого горем царя то, что я украла… И Вы нашли, – она встала перед ним, опустив голову, как перед судьей. Яков Платонович очень уважительно замолчал, чуть склонив голову. Он понимал, что сейчас прозвучит одно из самых невероятных признаний в его карьере. И Варвара Аркадьевна произнесла: - Господин сыщик, я была возлюбленной Его императорского Величества Николая Павловича долгие семнадцать лет. Это были тихие, негласные, и лучшие годы моей жизни. – Она подняла на него темные, блестящие, все еще прекрасные итальянские глаза, они были полны тихой и ясной силой. – Я никогда не думала обратить монаршую благосклонность себе на пользу... Я не желала ни почестей, ни выгод положения, и только следила за тем, чтобы в глазах света авторитет императрицы не был опорочен даже намеком на нашу морганатическую связь с императором. Я была дружна с Ее Величеством, со всем почитанием ее сана и положения. Она все знала, и даже поощряла этот наш союз… Греховный союз, да, я грешила перед Богом и людьми, но никогда, слышите, никогда я бы не позволила себе грех любоначалия… Наш порядочный, твердый император Николай установил правила, по которым никому не могло и в голову прийти нарушить династический порядок… Она немного пошатнулась, и Штольман, испугавшись, что она упадет, поспешил подставить ей локоть. Он подвел камер-фрейлину к каменной скамье, и присев, она некоторое время приходила в себя. Потом голос ее налился и окреп, и она торжественно продолжила: - Мои дети воспитывались не здесь, во дворце, дабы не смущать чистокровных наследников престола неуместным сравнением, а у верного друга императора. Всего-то и надо было – умалиться, сделать то, что подобает любой фрейлине. И я исполнила свой долг. А нынче, - она вскинула на стоявшего перед ней Штольмана горестный взор, - все другое! Как можно это терпеть? Как мучается бедная императрица, как покрываются стыдом за отца дети! Поистине, монархия уже не та! И священный закон первородства более ни во что не ставится. - Как Вы взяли рисунки, мадам Нелидова? - Я стара, господин сыщик, я долго молилась, прося Господа вразумить меня. И однажды он послал мне знак… Мой внучатый племянник, Вы знаете, мальчик Буксгевден, он раздергивает портьеры в монарших покоях. Однажды он увидел на столе императора забытые рисунки... Он рассказал мне о них. Мальчик часто советуется со мной по служебным обязанностям, и я с любовью шефствую над ним. Так вот, я сразу поняла, что есть шанс поставить точку в этом недостойном увлечении императора. Я знала, что можно очень напугать его. Он человек слабый, внушаемый… И я взяла на душу грех. Старушка немного отдышалась и продолжила: - У меня есть ключ от всех ящиков императорского стола, ведь этот стол, - она улыбнулась, - принадлежал еще его отцу. Я уже неделю прогуливалась вблизи монаршего кабинета, чтобы улучить момент. И когда арапы отвлеклись на прелестниц, я проскользнула в комнату. Открыть тайный ящик – было делом одной минуты. Альбом лежал сверху, я сунула его под мантилью, и этой же ночью спрятала в единственном месте во дворце, на которое никто бы никогда не наткнулся – в мемориальную кладку моего дорогого Николая Павловича. Видите, даже и теперь он помогает устроить все. – улыбнулась было она, но взглянув на Штольмана, осеклась… - я всего лишь намеревалась поправить ужасное положение, - закончила старая фрейлина. - Теперь Вы видите, мадам Нелидова? – с тяжелым чувством душевной горечи сказал Штольман, - еще одним грехом чужого греха не исправить… - Теперь я в этом убедилась. – согласилась камер-фрейлина и выпрямила спину. – Как же Вы нашли рисунки? - Мне просто повезло, - ответил Яков, - должно быть, Провидение и мне послало знак, - и усмехнулся одними углами губ. - Что Вы теперь предпримете? Сразу отведете меня к императору или позволите попрощаться с добрыми знакомыми, господин сыщик?... - Я ничего не скажу императору о Вас, - отвечал ей Яков с обычно несвойственным его полицейскому сердцу состраданием: и к ней, и ко всему этому разоренному царственному дому. - За устроителя этой кражи, то есть за Вас, просила сама императрица. Да и вряд ли такое признание что-то поправит в нынешнем положении вещей… - Мария Александровна – Ангел небесный, посланный нам в утешение. Сила ее доброты и смирения может послужить примером для последних отчаявшихся грешников. – и слезы мелкими градинками посыпались из ее глаз.

***

О его поправке доложили императору, и вскоре Александр прислал за ним гонца. Штольмана препроводили в знакомый зеленый кабинет, где, приметно волнуясь, волоокий самодержец благодарил Штольмана за оказанную помощь. Едва же сыщик назвал мнимого виновника, царь просто взревел. Он рвал и метал, велел позвать мальчишку, долго кричал на него, и грозил прогнать через строй. - Зачем ты это сделал, зачем? Как посмел! Помощник лакея, размазывая сопли и захлебываясь рыданиями, твердил одно: - На красоту польстился, век себя не прощу! Молю, простите мне грех мой, Ваше Величество! – и бухнулся в ноги императору. Штольман молчал-молчал, не выдержал и вставил: - Дурак мальчишка, что взять с убогого, Ваше императорское Величество? Камердинер трясущимися руками подал монарху воду. Насилу утихомирили царя. Прогнав мальчишку с глаз долой, монарх утер пот со лба и вручил Штольману награду: выписанную самолично ценную ассигнацию Баварского банка на заявителя с баснословной суммой, за помощь и за молчание.

***

Вскоре он попрощался со старичком Хреновым, обнял его от души: - Спасибо тебе за все, Тимофей Евсеич. - Не поминайте лихом, Яков Платонович! – добрый нянька отвернулся и зашкворчал слезами. Зайдя в покои императрицы, непривычно залитые утренним светом, он сказал просто: - Все исполнил, как пообещал, Ваше императорское Величество. - Слышала грозу, - улыбнулась светло Мария Александровна, - и она миновала, ведь сердце монарха отходчиво. Спасибо Вам, Яков Платонович. Чего бы Вы хотели в награду? - Для себя ничего, я и так награжден сверх всякой меры… Осталось у меня одно незавершенное дело в городе, и боюсь, как бы уже не было поздно. Штабс-капитан артиллерии 1-й батареи Его императорского Высочества Великого князя Михаила Павловича – Иван Арсеньевич Полетов попал в беду, которой не совершал… и я не смог ему помочь. - Я попрошу Великого князя Константина Николаевича поучаствовать в судьбе Ивана Арсеньевича, - улыбнулась Мария Александровна, - это как раз по его ведомству дело . - Прощайте, Ваше императорское Величество. – Яков Штольман по-военному отдал честь и склонил голову перед императрицей. Он не знал, что сказать этой женщине, почти завершившей свою большую жизнь – все слова были бесполезны… – Пора мне идти, что остается?... - До свиданья, господин Штольман. – нездешне ответила ему вслед императрица. - La seul person qui reste avec vous pour la vie c'est vous meme.*

*Единственный, кто остается с вами на всю жизнь, это вы сами. (фр.)