Личное Досье Штольмана ! приквел к роману "Штольман. Почва и судьба".

***

Его провели низеньким длинным коридором с округлыми сводами, где редкими зеленоватыми светляками мерцали газовые рожки. Отворили тяжелую дверь, впустили Штольмана, сказали в спину: «ожидайте здесь, Ваше благородие». И он остался один. Комнатка, куда он попал, похоже, была подсобным помещением караульных: здесь сильно пахло кожей и сапожной ваксой. При входе в открытом шкапу висели мундиры, у дальней стены стоял приземистый топчан, аккуратно застеленный серым армейским одеялом; на испятнанном порохом и смазкой столе ярко горела керосиновая лампа с золотистым стеклом, а в плошке лежал битый кирпич и тряпицы, которыми служивые чистили оружие; пара простых стульев… — вот и все скупое убранство. Штольман не решился сесть, так и стоял посреди комнатушки, только оперся рукой на спинку стула… Дверь открылась, и, сгибаясь под притолокой, в комнату втиснулся высокий человек, одетый в простой синий мундир без эполет. Вид его был почти безумен — щеки отвисли, глаза потерялись в бульдожьих складках опухших век, и только зрачки горели из глубины страдальческим огнем. Он был высок и когда-то строен, но пережитое потрясение, которое явно читалось в его облике, ссутулило его, как кочергу. Человек был страшно исхудалым, а в всклокоченных волосах над высоким лбом серебрился пепел. Состояние нервного расстройства налицо, — констатировал про себя Штольман, глядя на вошедшего, потом помедлил и щелкнул каблуками… Он ждал, пока с ним заговорят, толком не понимая, кто перед ним… Человек приглашающе взмахнул рукой, и Яков заметил, что крупный перстень совсем не держится на его пальце — так он истощен. — Господин Штольман! Прошу Вас, садитесь. — проговорил вошедший удивительно знакомым голосом, который дребезжал от близких слез. — Ваше… — не веря себе, вымолвил Яков, — …Императорское Величество? — Я Ваш император, господин коллежский асессор. — с горечью ответствовал монарх. — И я нуждаюсь в Вас. — Чем м-могу служить Вам? — спросил потрясенный монаршей метаморфозой сыщик, и присел на краешек стула. Монарх расположился напротив — сложил крупные исхудалые руки перед собой, пальцы его дрожали. Совсем старик, — с состраданием подумал Яков. Он видел его в начале войны, в 1876 году на парадном смотре гвардейских конных войск: здесь же, у Зимнего… Они тогда всем отделением дежурили на Дворцовой площади для охраны общественного спокойствия. Император сидел верхом на атласном сером жеребце, тот слегка танцевал под ним, и Александр играючи справлялся с конем, легко держа прямую спину. Белый генеральский мундир Лейб-гвардии Конного полка с золотыми эполетами обтягивал его статную фигуру и очень ему шел. Голос монарха — звучный, слегка грассирующий — был слышен на всю площадь: — Братцы! Послужим доблести русского оружия, освободим братьев наших славян от турок! Гвардейцы кричали: «Ур-рр-раа!», и золотые кирасы их, и каски с орлами сияли в остром осеннем воздухе, приправленном редким пушистым снежком. Тогда это был бравый, сильный, налитый достоинством монарх, теперь от прежнего человека осталась тень… Александр решился: — Видите ли… мне Вас рекомендовали, как человека честного… — он замешкался, — я… мы… мы с женой… мы… в полном отчаянии! И я просто не знаю, с чего начать… — он прикрыл рукой глаза, потом вдруг резко отнял ее и спросил весьма нервно: — Я ведь всецело могу полагаться на Вашу деликатность, господин сыщик? — Абсолютно. — со спокойной убежденностью отвечал ему Штольман, в этот миг осознавая, что пути назад уже не будет, и теперь он связан общей ношей с монархом, какою бы она ни оказалась. — Вы можете рассказать мне всё без обиняков, так мы сэкономим время. Это немного успокоило Александра. — Вчера, из моего стола — прямо из кабинета пропал альбом с рисунками, — надтреснутым голосом сообщил монарх, и лицо его стало серым, — это рисунки личного характера, и… — Насколько личного, Ваше Императорское Величество? — очень вежливо уточнил Яков Платонович. Взгляд Александра забегал испуганным зверьком: — Интимного… это интимные рисунки, сделанные моей рукой… — Я хорошо Вас понял. На рисунках изображена Ваша жена? Александр вдруг вскочил из-за стола и бросился к сыщику. Он рыдал, и сквозь рыдания Яков услышал его бессвязные мольбы: — Умоляю! Скажите, Вы сможете мне помочь?! Вы сможете сделать хоть что-нибудь? — и он протянул к Якову трясущиеся руки. — Вас рекомендовали, как сыщика дотошного и умного, который не успокоится, пока… — Я сделаю все, что в моих силах, насколько мне позволит время, — как можно мягче и спокойнее ответил Штольман, и чуть заметно сглотнул. — Если эти рисунки не всплывут самым неприятным образом, я почту за честь… — Штольман поднялся и встал перед Романовым навытяжку. — Понимаете, — едва сдерживая рыдания и уже не глядя на него, перебил его несчастный державный старик, — я бы назначил кого-то из своих: из дворцовой полиции или охранной стражи, но… Дело столь деликатное, что я просто не могу довериться никому, даже самым верным охранителям! Даже своим камердинерам. Поползут слухи… Теперь, когда случился этот ужас, когда я не знаю, кто мог сделать такое — с явным злым умыслом против меня и против моей Катеньки… — Ка-тень?.. Простите, мне показалось, Вы говорили о жене? — в замешательстве уточнил Штольман, — об Ее Императорском Величестве императрице Марии Александровне? — Ах, нет. Вы не поняли, Вы ведь не знаете… — выдавил монарх совсем горестно, — Я говорил о моей нынешней жене, Катеньке Долгоруковой. Видите ли… — его фамильные голубые глаза наполнились слезами, — я живу с нею негласно, здесь во дворце, уже давно… Поймите меня, господин Штольман, она для меня всё! И если мои рисунки попадут в поле зрения недружелюбно настроенных сил Двора, это будет великий удар. О, Боже мой! — простонал он. — Её и так не жалуют при Дворе, и её, и наших детей… Я верю, Вы сможете… — страстным шепотом воззвал он к Штольману, — Вы ведь сможете? Предотвратить наш с Катенькой личный позор, который немедленно станет позором всей российской династии? Яков открыл было рот. — А императрица… — с неожиданной прохладой добавил Александр и вперил в Якова испытующий взгляд. — Ее Величество исполнена всяческих добродетелей, и они служат ей укрепой, — закончил он с каким-то ревнивым чувством, природы которого Яков не уловил. — Ваша помощь нужнее Катеньке! — Ваше Императорское Величество, Вы позволите? — физически ощущая давящую тяжесть этой почти религиозной веры, которую накладывал на его сыщицкие плечи отчаявшийся глава империи, Штольман встал и начал расхаживать вдоль стола. — Я теперь попрошу Вас ответить на ряд вопросов, как можно подробнее, даже если они покажутся Вам неделикатными… Вы соблаговолите? — он искоса взглянул на монарха. — Все, что могу… Штольман со всей доступной ему корректностью расспросил Александра о деталях происшествия, и выяснил следующее: Вчера, в четыре часа пополудни, после обычного смотра гвардейских разъездов и прогулки по Невскому в охраняемом экипаже монарх вернулся в свой кабинет, чтобы поработать с бумагами, скопившимися на рабочем бюро. Он уже собирался было отдохнуть — сегодня удавалось выкроить час на дневное посещение жены и детей, когда, привычно отомкнув запертый на ключ ящик стола, он обомлел! Драгоценного альбома, запертого здесь только накануне ночью, предмета его тайной гордости и наслаждения, дававшего силы годами жить по монотонному распорядку государственных ходиков, где он принужден был играть роль ведущего колеса, исчезла! Обливаясь холодным потом, император обшарил ящики стола — тщетно: рисунки с карандашными и акварельными изображениями любимого бесенка Катеньки, предназначенные для него одного, исчезли. — Вообразите! Я даже не мог устроить разнос охране, ведь как бы я стал описывать пропажу?.. — он потерянно закончил рассказ, и Штольман увидел, насколько этому истощенному, вялому человеку не хватает властной харизмы и внутренней убежденности в своей правоте… Переживая потрясение, сам не свой, Александр отправился вершить заведенный протокол, еле дожил до ночи, и, испросив рекомендации у коменданта Императорской Главной квартиры полковника Рылеева, отвечавшего за охрану всего и всех, в отчаянии послал за Штольманом… Плечи и шея сыщика давно уже налились свинцовой усталостью: столько свалилось на них за какие-то два часа! Но он продолжал дотошно выяснять — кто входил в кабинет в присутствии Александра, и кто мог бывать там в его отсутствие. Под нервным взглядом монарха сыщик тщательно записал в своем рабочем блокноте персоналии. На странице значилось: «8 часов. Без ведома Александра. Подготовка кабинета к посещению монарха. Заведует прислугой дежурный гоф-фурьер, узнать у него, кто был в смене. 10 часов. При Александре. Явился камердинер, принес лохань со льдом для освежения сухого воздуха. 11 часов. При Александре. Являлись с докладами: военный министр Милютин, председатель Государственного Совета Великий князь Константин Николаевич. Были: фрейлина Ее императорского Величества графиня Толстая и камер-фрейлина Бартенева, угощались чаем. В 13 часов монарх покинул кабинет, отсутствовал до 16 пополудни, когда и обнаружил пропажу. В 16 часов был недолго, вышел. С 20 до 21 последний раз посещал кабинет. За день бывали 2 скорохода, многажды посылаемые по дворцовым поручениям. Опросить. У дверей дежурят 2 арапа. Открывают и закрывают двери. Опросить особо».

И себе — отдельно:

«С 13 до 16 часов. Входил ли кто в кабинет без монарха? Выяснить!» — Я понял задачу, Ваше императорское Величество. Прошу только прислать мне несколько расторопных помощников для поручений. — Мы приставим к Вам весь необходимый штат. — Романов устало сидел на стуле, не позволяя себе откинуться на спинку, и было видно, как тяжело ему это дается. — Я распоряжусь о том, чтобы Вас везде пропускали беспрепятственно, и не отказывали в разговоре, коль выйдет нужда, хотя полного согласия придворных я не могу гарантировать… Вы сможете осматривать, что угодно. Яков поклонился, и вежливо замолчал, не зная, что теперь положено делать по этикету. — Скажите, если ли шансы на успех? — Не стану Вас обманывать — дело очень трудное. — Штольман чуть было не сказал «безнадежное», но не успел… Царствующий Романов вдруг широко открыл рот, и в немом ужасе выпучив глаза, выловленной рыбой начал судорожно глотать воздух. Штольман от неожиданности совершенно остолбенел. Император, оглянувшись на дверь, замахал руками, спазм перехватил его горло, и Штольману показалось, что он сейчас задохнется … Яков бросился к двери в надежде позвать кого-то на помощь, и в этот миг дверь распахнули, и в караульную, едва не сбив сыщика с ног, занырнул черный сеттер. За ним вбежала простоволосая молодая женщина лет тридцати, в голубом домашнем платье, небрежно накинутом поверх ночной рубахи. Маленький кружевной чепец прикрывал ее рассыпанные по плечам золотистые волосы, которые дивно засияли в тесной каптерке в свете керосиновой лампы… Ее близко посаженные глаза с лукавым, смеющимся разрезом, сейчас были наполнены страхом и гневом. Тонкая кожа на щеках натянулась и лихорадочный румянец, видимый даже в полутьме, окрасил ее облик тем же оттенком безумия, которое видел Штольман у императора. Но даже в припадке страха она была хороша. — Что Вы стоите! Быстро отправляйтесь за доктором! — первые слова женщины, небрежно и сердито брошенные в сторону Штольмана, на которого она даже не взглянула, несколько сбили впечатление от ее внезапной красоты. Штольман подался в коридор. Женщина же бросилась к монарху, и быстро сняв колпачок, сунула ему в прикус кислородную подушку: — Дыши, дыши, вот так… Яков, не зная, куда идти, поплутал немного, никого не встретил, и беспомощно вернулся в караулку. — Саша, ну что, Саша, тебе лучше? — причитала молодая дама, хлопоча возле императора. Заметив, что Яков бестолково мечется, она совершенно не ангельским манером накинулась на него: — Вы кто такой? Что Вы сделали?! Что Вы ему сказали?! — Ах, дусенька, — слабым голосом проговорил чуть отдышавшийся Александр, — оставь его. Это мой гость, господин Штольман, он не из штата. — Дорогой мой Мунки, Бог мой, как ты меня напугал! Тебе пора посетить комнату для ингаляций… Штольману было так неловко наблюдать эту семейную сцену, что он намертво вжался в косяк двери, однако, не посмел выйти, не будучи отпущенным императором. «Дусенька», бросив на Якова презрительный взгляд, выбежала мимо него в коридор и там зычно крикнула: «Караул! Пошлите за доктором Епихиным, немедля!». И тут же стало слышно, как в коридоре затопали кованые сапоги. — Вы простите ее, просто Катенька не любит… — почти прошептал Александр, и обращенные на Штольмана глаза его вновь наполнились слезами. Княжна Екатерина Михайловна Долгорукова вернулась в караулку и надменно сообщила: «пора Вам, господин Штольман, оставить императора». Боже… — пронеслось в перетруженной сыщицкой голове. — Екатерина Михайловна, едва разжимая губы, отдавала распоряжения доктору. И престарелый камердинер гремел подносом с чайной парой. В возбуждении лаял черный пес. — …царя храни…

***

Это конец, — обреченно подумал Яков Платонович, утопая в пышной, пахнувшей свежим снегом постели. Он лежал навытяжку и не шевелился — будто все еще трудно разговаривал с Всероссийским императором… Уютная, прохладная тьма спальной ниши окутывала его, словно утроба. Отгороженная тяжелыми занавесями от остального апартамента, кровать обнимала лишенного здоровья и уверенности сыщика лаской тончайшего батистового белья. Эта непривычная для неизбалованного штольманова тела нега немного успокаивала усталые нервы, однако заснуть он не мог… Яков Платонович с холодной отчетливостью понимал: во дворце, где его свидетели — не уличные воришки, а закрытая каста челяди и свитских, он не сумеет провести полноценное расследование. Пришлый человек, не знающий ранжира и сложной паутины потомственных отношений — всех между всеми — не имеет шанса стать своим, и очень скоро заслужит лишь легкое презрение своими неуклюжими действиями. Штольман остро это понимал. Также он понимал, что никогда не сможет допросить по всей форме Великого князя или министра… И это еще полбеды, но он никогда не сможет по-настоящему допросить родовитых фрейлин императрицы! Ведь они все — графини, да княгини знатных фамилий, и вряд ли вообще снизойдут до разговоров с ним. История их жизней на десятилетия замыкалась в стенах дворцов, круг общения был изыскан, но всегда ограничен, и незнатный уличный сыскарь для них — не более, чем досадная мелюзга из чуждого мира. После сна ему предстояло поговорить с дежурным гоф-фурьером, чтобы узнать имена рядовых придворных работников, обслуживавших в тот день кабинет. И он знал, что не сможет нажать на него, вздумай тот выгораживать своих подчиненных… Да встреться он хоть с самим гоф-маршалом дворца по Высочайшему повелению! Никто не станет отчитываться перед безвестным сыщиком, невесть для чего пребывающим здесь на правах почетного императорского гостя. А это означало только одно: в день, когда лопнет терпение императора, и выйдет срок отпущенного Высочайшего доверия, Штольман отправится в ссылку… И тогда прощай, столица! Прощай, любимая работа на Офицерской — среди своих. По всему выходит, что карьера Якова Платоновича Штольмана закатывается здесь, в этом оазисе державного великолепия… и сыщик печально дохнул в пространство. Что-то глухо загремело и забулькало в бархатной тишине покоев — это где-то по трубам, вмурованным в стены дворца, пошел горячий пар. Яков перевернулся на бок, подперев давно небритую щеку пуховой подушкой, глаза его слипались… В яркой вспышке воспоминания он увидел мечущуюся с кислородной подушкой, обезумевшую молодую женщину и подумал о «тайной» семье монарха… Этот поразительный факт, неизвестный российскому обществу, вряд ли является новостью при Дворе. А раз так: значит, эта сторона жизни царствующего Романова давно обросла тяжелыми сплетнями и неприязнью аристократии. Аристократы — Яков знал — превыше всего ценят чистоту и сословную стройность своих рядов. И они, конечно же, «не жалуют» морганатическую связь Александра — но разве можно их за это осуждать? Монарх, как смог убедиться Штольман, совершенно замкнулся в своих личных переживаниях, забыв о тяжелом положении в стране. Еще два часа назад едучи в карете, Штольман лихорадочно перебирал причины вызова во дворец, но даже в бреду он не мог представить, что все упрется не в политические катаклизмы державы, а лишь в земные любовные художества слабого человека… Самодержец создал самую неудобную из возможных, поистине вопиющую с точки зрения морали ситуацию. И Штольман теперь не поражался его внешнему облику: порывы, лишенные здравого смысла, могут и не до такого довести. Яков Платонович подумал — а каково сейчас его официальной семье? Презрев приличия и обеты, царствующий Романов жил вторым браком на глазах своих детей, на глазах наследника, на глазах своей венценосной жены, даже за пределами Двора славившейся ангельским нравом… И вряд ли подобное положение нравилось и простым придворным. А посему — никто из них Штольману помогать также не станет! Все, на что он сможет он рассчитывать в этом деле — на добрую волю тех немногих, кто симпатизирует царю и, может быть, его «тайной» жене. Княжна Долгорукова, как он успел заметить, не обладала искусством высоких манер, а значит симпатизантов у нее явно немного. Должно быть, несладко ей здесь приходится… Сыщик не ошибся в выводах, в чем смог убедиться сполна уже через несколько часов… Осторожно, на цыпочках, в комнату проскользнул ночной лакей, неся на вытянутых руках лохань со льдом — для освежения сухого воздуха апартамента. Он опасался даже мимолетно потревожить ценного гостя… Но сыщик уже крепко спал.

***

В пять утра, когда император вместе с помощниками покинул караулку, Штольман был оставлен дожидаться престарелого камердинера. Который явился вскоре, торжественно сияя крахмальным жабо по черному двубортному сюртуку. Едва завидев Якова, он расцвел широкой улыбкой старого няньки, ловко освободил его от бремени верхних одежд, и повел важного гостя сокровенными глубинами царских покоев — по внутренним мраморным лестницам, покрытым длинными дорожками. Следуя за его лысиной, оперенной нежным цыплячьим пухом, Яков мельком разглядывал убранство. Купольные расписные потолки белели над головой в приглушенном свете настенных канделябров, на каждом марше лестниц вытягивались перед ними во фрунт нарядные гренадеры. Штольман чувствовал себя непривычно, но вовсе не странно: после сегодняшней лавины событий его уже ничто не удивляло… Они поднялись на второй этаж, прошли немного темным коридором, и вскоре Штольмана ввели в гулкий, затемненный портьерами апартамент. Едва выхватывая у ночной тьмы зыбкий круг света, в центре комнаты горел ночной канделябр. — Прикажете подать дежурный ужин, Ваше благородие, или, может быть, фрукты? Напитки ожидают Вас на прикроватном столике: лимонад со льдом и мятный чай. — Напитков будет достаточно, благодарю Вас… милейший?... — Тимофей Евсеевич Хренов, господин Штольман, — камердинер с ласковым достоинством поклонился, — приставлен к Вам в услужение самим батюшкой Его императорским Величеством. — Что ж, сработаемся, — устало улыбнулся Штольман, обезоруженный стариковскими манерами, — разбудите меня в семь?

***

Ровно в семь часов он проснулся от деликатного постукивания молоточком в дверь. — Войдите! — крикнул он хриплым со сна голосом. И через минуту давешний камердинер уже раздвигал высоченные малиновые занавеси в его спальной нише: на постель полился жидкий утренний свет. — Доброго утречка, Ваше благородие: семь утра, как просили. Изволите принять утренний туалет? Штольман вылез из постели и, преодолевая смущение, босиком, в длинной ночной рубахе прошествовал за Тимофей Евсеичем в боковую дверь апартамента. Открылась просторная ванная комната, и Яков Платонович внутренне ахнул — никогда ему не доводилось умываться в такой роскоши! Небольшое помещение с выгнутым ребристым куполом и одним арочным окном походило на итальянскую часовенку. Нежные росписи украшали высоту, под лазурными фризами — на стенах –расположились бархатные голубые шпалеры. Резной диванчик, бархатные банкетки, изящный камин и сияющая мраморной белизной ванная создавали впечатление интимного женского уголка. Яков стеснительно ступил на узорчатый ковер и спросил: — Чьи это комнаты? — Сестрицы Его императорского Величества Великой Княгини Марии Николаевны, — охотно ответил Тимофей Евсееич, — она жила в этом апартаменте в девичестве, а теперь мы селим здесь гостей. Ах, как прекрасна была юная мадемуазель, как разумна –любимица отца!.. — и он умилительно вздохнул. — Однако ж, Яков Платонович! — оправился он через секунду, — изволите сначала побриться или принять ванну? Здесь, — он с гордостью махнул рукой на резную перегородку, — водяной wasserклозет! Штольман кашлянул и ответил: — Идите, Тимофей Евсеич, я сам. — Что Вы, что Вы, государь мой! — насмерть перепугался старый лакей, — никак не можно! Мне Высочайше велено оставаться в полном Вашем распоряжении, для вспомоществования во всякой нужде! — Но я не привык… — хотел настоять Штольман. Да не тут-то было… — Ах, государь мой, но как же?! Надобно потерпеть… Потерпите, голубчик Вы мой. — на его опушенном сединками морщинистом лбу выступили крупные капли пота. — Надежа-император терпит, милосердная царица терпит. Великие князья, и то сказать: терпят, — и он крестообразно сложил на груди узловатые стариковские руки. — Сам Господь терпел и нам велел! Смиритесь, милый Яков Платонович, а то ведь скажут при Дворе — как устроено плохо? Такой важный гость и так худо обихожен… В глазах его стояли слезы. Штольману пришлось покориться. Не желая обижать старика, он мужественно вытерпел ванную процедуру. Терпел, когда камердинер ловко растирал его расшитым монограммами полотенцем, и когда подавал шлафрок. Чуть расслабился, когда его брили и причесывали… А потом снова терпел, когда его одевали в родной сюртук, оглаживая плечи щеточкой. Обновленный донельзя такой заботой, Штольман жаждал перехватить быстрый завтрак и начать работать. Он вышел в апартамент, и глазам его глазам предстала удивительная картина! В высоченном пространстве его комнаты суетилось разом человек двенадцать! Оба окна уже были раздернуты — портьеры подвязаны шнурами, и теперь вся прекрасно меблированная комната заливалась румяным светом. Яков разглядел все, что было скрыто от него ночью: алый бархатный гобелен, протянутый вдоль стен, гармонировал с такими же нарядными занавесями. Огромный ковер, похожий на цветущий луг; большое зеркало меж окон; туалетный столик со всеми приборами… Расписанный ромбами золотистый потолок накрывал это комнатное великолепие, точно крышка — ларчик. В его спальном загончике меж двух колонн суетилась пара лакеев. Его саквояж, белье, его шинель, плащ и сапоги — все было обихожено и разложено по местам. Конечно, эти скудные пожитки не смогли заполнить все щедро предоставленные лакированные комоды, и шкап, и письменную конторку у окна… Кто-то из слуг оправлял свечи. Изумленный Яков с минуту лицезрел, как придворный тафельдекер, препоясанный белым фартуком, любовно выставляет на чайный стол: кофейник, и чашки, и приборы, и розетки с янтарным вареньем, и его громадный поднос становится все легче и легче… Золотистые рулеты и ромовые бабы распространяли по апартаменту аромат свежей выпечки… Присутствовал также мундшенк, который, стоя в белоснежном кителе, торжественно и терпеливо дожидался, не пожелает ли его благородие отпить рюмочку сладкой наливки для аппетиту? Из угловой печи, присев на колени, выгребал золу истопник в холщовом фартуке. Растерянно оглянувшись, Яков заметил, что у самого входа топчутся — целый флигель-адъютант в эполетах и с аксельбантом, два жандарма, да еще парочка ливрейных малых в бархатных красных каскетках с орлами… Штольман откашлялся и потрясенно спросил: — Господа! Прошу простить, но… что все это значит? Слуги мгновенно побросали свои дела, выстроились в центре комнаты по ранжиру в ровную шеренгу, и подоспевший Тимофей Евсеич, сияя как начищенное серебро, провозгласил: — Ваш личный штат, Ваше благородие Яков Платонович! Позвольте представить: флигель-адъютант Его императорскаго Величества Евгений Васильевич Белоконский, унтер-офицер Отдельного корпуса жандармов Слесарчук и дворцовый городовой Заболотин, придворный тафельдекер Отто Кеннигсер, мундшенк Алекандр Миняйло, старший лакей Василий Порохов и лакей Иван Датчанов, помощник лакея Афанасий Карло, истопник Егор Пахомов, скороходы Никанор Вырин и Павел Беккер. Переданы в полное Ваше распоряжение для скорейшего исполнения известного Вам дела! — закончил он победно. На ослабевших ногах Яков переместился к столу, машинально опустился на ложе изящного стула, и принялся жевать рулет… С этой минуты он более ни на миг не оставался один.

***

— А теперь извольте откушать. — объявил ему добрейший Тимофей Евсеич после двух чашек прекрасного кофе. — Откушать? — В 9 часов Вы приглашены на гофмаршальский завтрак, подносимый гостям Императорского Двора. Это большая честь, Яков Платонович! — камердинер улыбнулся ему всеми морщинами. — Кто там будет? — Штольману следовало как-то выбираться из цепких объятий дворцовой заботы, да поскорее… — Сам обер-гофмаршал Грот, министр Двора граф Адлеберг непременно, а остальные — кого Бог пошлет, — развел руками старый слуга. Яков вскочил и стремительным шагом вышел за дверь. — За мной! — скомандовал он своей, послушно ожидающей его, маленькой армии. И вскоре: флигель-адъютант, два жандарма, и оба скорохода мчались наперегонки по сияющим коридорам и ослепительным залам Зимнего дворца. За ними проворно поспешал сыщик, подбадривая служивых: «живее, господа, живее». Они достигли нужных высоченных дверей где-то между первым и вторым этажом. «Сюда», — запыхавшимся голосом сказал флигель-адъютант. Оставив помощников позади, сыщик не мешкая вошел в круглый беленький зальчик, и щелкнул с порога каблуками: — Честь имею, господа. Позвольте представиться: следователь С-П Сыска коллежский асессор Яков Платонович Штольман, — он отвесил короткий поклон. — Ваше благородие! — в тихом ужасе вымолвил уткнувшийся ему в спину императорский адьютант, — позвольте, я Вас представлю по всей форме! Произнеся те же самые штольмановы регалии, Белоконский с облегчением выдохнул. Присутствующие сдержанно поклонились. — Просим садиться, господин Штольман, присоединяйтесь к нашей трапезе, — один из присутствующих обвел зал приглашающим жестом, и счел на том долг гостеприимства исполненным. К Штольману подошел официант: — Ваше благородие, пожалуйте к столу. Его провели за отельный стол, где на белоснежной крахмальной скатерти сияла тонкая фарфоровая и серебряная посуда. Официант подал графинчики, тарелочки, полные всякой всячины, и удалился. Более, чем икра и закуски, Якова Платоновича интересовали присутствующие, и он потихоньку осматривался, пока завтракал. Вот сидят за общим столом: приветствовавший его пожилой обер-гофмаршал Грот, на округлых щечках которого кустятся длинные баки; и высокий седовласый старик с синей лентой по мундиру, должно быть, это министр Двора граф Адлеберг. Они негромко беседуют… За соседним столом расположились два господина в штатском, один, в интеллигентном пенсе, деликатно водит вилкой перед раздвоенной седою бородкой, второй — помоложе и лысенький, оба очень похожи на врачей: они скромно завтракают в молчании. Вот за следующим столом архиерей с костистым худощавым лицом смиренно клонится к тарелке… Еще какой-то министр с алой лентой через плечо. И он, Яков Штольман, пытающийся здесь работать, — сыщик усмехнулся над собой. После недолгой трапезы он решил брать быка за рога. Раз уж все равно он вопиюще нарушает все дворцовые нормы, то решил позволить себе зайти дальше и, улучив минуту, поймал на выходе гофмаршала, и прямо обратился к нему: — Ваше превосходительство. У меня деликатное поручение от Его императорского Величества, а время совсем не терпит… Мне очень важно знать, кто из дежурных фурьеров отвечал вчера за персонал в кабинете Его Величества? — Высокопревосходительство, Наше Высокопревосходительство, господин Штольман, — со вздохом поправил его обер-гофмаршал Грот. — Что касаемо Вашей просьбы, то вчера за штат отвечал гоф-фурьер Мюллер. Вы можете обратиться к нему, Вас проводят. — Простите, Ваше Высокопревосходительство, совсем не знаю регламента, — покаянно отвечал сыщик. Как ни крути, но что бы он не сказал, да не сделал, все выходит одна грубость. Что ж, стесняться далее не имело смысла: — У меня еще одна просьба к Вам, Ваше Высокопревосходительство… Где мне можно поработать? Видавший всякое Грот очень изумился такой наглости, но помолчав, подумал две секунды, и кивнул: — Вы можете занять малую офицерскую библиотеку.

***

Уже через четверть часа где-то посреди длинной портретной галереи полезный императорский флигель-адьютант Белоконский представил Штольмана одетому в золотую ливрею, одышливому гоф-фурьеру Мюллеру. И сыщик, с трудом преодолевая настороженное недоверие придворного, выжимая из себя всю любезность, на которую был способен, выцедил из придворного драгоценные крохи информации. Как же это, оказывается, тяжело — терпеливо разговаривать по душам! И как же просто ему работалось на улицах столицы — тряхнул пару раз за грудки и всё… С сильным чувством облегчения Яков закончил выяснять и записал в блокнот уточнения: «8 часов. Без Александра. Два истопника, Кривонос и Мархутин. А также младший помощник лакея Буксгевден. Допросить. 10 часов. При Александре. Камер-лакей Иловайский. Допросить. 11 часов. При Александре. Военный министр Милютин, председатель Государственного Совета Великий князь Константин Николаевич. Господь Бог допросит. Около 12 часов. Фрейлина Ее императорского Величества графиня Толстая и камер-фрейлина Бартенева. Дамы-с. Все время дежурили два скорохода Оамер и Логинов. Входили несколько раз. Поговорить по душам. Все время за дверьми стояли старший арап Апти и младший арап Бадаса. Взглянуть на их физии! И спросить у каждого! Вы входили в кабинет с 13 до 16 часов?» Он послал помощников за всей челядью сразу, и они в течение двух часов тянулись к нему на разговор в офицерскую библиотеку, которую указал ему Белоконский. Когда они вошли в простенькую холодную залу с высокими открытыми стеллажами, освещенную тремя небольшими окнами, у Якова от дворцовой беготни ноги подкосились, и он с наслаждением рухнул в ближайшее кресло. — Это Вам с непривычки маетно, Ваше благородие, — насмешливо проговорил флигель-адъютант, легко расхаживавший своими стройными ногами у светлых окошек, за которыми сыпал редкий снег… Яков со вздохом согласился, что все утренние перемещения более всего напоминают ему кадетскую гимнастику, немилосердно растянутую в пространстве державных зал. А ведь это только первый день расследования… Было 11 утра, и Штольман долго, терпеливо опрашивал всех приходящих по знакомому протоколу. — Мне поручено государем императором выяснить подробности вчерашнего дня. Расскажите обо всем, что Вы делали в кабинете императора, и зачем. Истопники Кривонос и Мархутин клялись и божились, тараща с бородатых лиц хрустальные от ужаса глаза, что «служат вот уж десяток лет и никаких нареканий, ни Боже мой! Честно вымели золу, зажгли дрова, как и кажный день». Младший помощник лакея Буксгевден, не смущаясь, бойко показал, что заскочил на минуту — раздернуть занавеси, и побежал далее по следующему поручению. «Некогда, Ваше высокоблагородие, по кабинету слоняться — дел невпроворот». Штольман верил простым, как на ладони, крестьянам-истопникам, а вот мальчишка больно верткий — надо бы проверить… Скороходы Оамер и Логинов прибыли парой в своих бесшумных туфлях, чудных камзолах и бархатных шапочках из русских сказок, в миг, когда с бастиона Петропавловской крепости ударила полуденная пушка. Они вошли с товарищами, приставленными к Штольману в услужение, и те ручались за друзей головой. «Мы ведь присягу давали, Ваше благородие, верно и честно служить Их Величествам. Нас при Дворе-то четверо всего, местом своим дорожим, гордимся доверием. Как можно нарушить царское доверие? Да и ходим мы к Их Величествам только по зову! Наша служба всё больше — там, на лестницах происходит, мы поручения исполняем…». «Не видели ничего подозрительного?» — по очереди заглянув в их глаза, спросил скороходов Штольман, и они сказали: «не видели». Последним прибыл камер-лакей Иловайский в сопровождени запыхавшегося жандарама, и довольно холодно сообщил Штольману, что вносит лохани в царские покои каждое утро с 10 до 11 вот уже семь лет. И руки его слишком отягощены для какого-то праздного занятия. И отвернулся. Штольман аж крякнул с досады. Когда Яков закончил с младшей прислугой, прояснилось только одно: просто так, минуя многослойную охрану, без санкции самого Александра зайти в кабинет незамеченным никому нельзя. Караулы всегда точно знают: кто заходил, когда и на сколько. А значит, надо срочно опросить арапов, что дежурили в тот день у дверей кабинета, открывая и закрывая их перед императором. Еще следует поговорить с коридорными гвардейцами, но это требовало специального разрешения… — Кто командует подразделениями охраны Его Величества? — в раздумьи спросил он у флигель-адьютанта. — Над казаками Собственного конвоя, гвардейскими и Ротой дворцовых гренадер стоит комендант Императорской Главной квартиры полковник Рылеев. — ответил читавший под лампой адъютант и перелистнул страницу. — Мне нужно с ним поговорить, устроите, Евгений Васильевич? Адъютант Белоконский с сомнением посмотрел на сыщика и хмыкнул. Вскоре всей гвардией они отправились к кабинету монарха. Перемахнув пару лестниц, длинным темным коридором они приблизились к высоким дверям, у которых торжественно, навытяжку дежурили два экзотических лиловых эфиопа. Штольман с детства хотел взглянуть на царских арапов, про которых еще в кадетском ходили всякие россказни. Теперь его детское желание сбылось: сверкая белыми чалмами над черными лицами, в малиновых шароварах и желтых туфлях с гнутыми носами, обряженные в черные куртки с пристегнутым к поясу длинными ятаганами, они производили впечатление странных ярких птиц из сказок о странствиях на коврах-самолетах… Белоконский показал им какую-то бумагу и повелел впустить. Тогда один из них произнес на чистейшем русском: «пожалуйте в кабинет Государя императора», и вместе с товарищем они разом распахнули двери. В присутствии молча наблюдавшего флигель-адьютанта Штольман совершил беглый осмотр кабинета, а особенно ящиков стола. Оба окна выходили на Адмиралтейство, и света хватало, чтобы разглядеть: в светло-зеленой комнате, тесно увешанной портретами царской фамилии, повсюду царил порядок. Ничего не было ни разбито, ни разбросано. Никаких царапин на лаковом ореховом дереве. Никаких повреждений пазух замков. Стол располагался прямо по центру комнаты, и Штольман раз десять обошел его по кругу. Следов грубого взлома не было. Значит, кто-то был хорошо осведомлен о тайне монарха, и более того, умел открыть запертый ящик. Стало быть, у похитителя свой ключ?.. Когда же он это сделал? Они вышли из кабинета в бесконечный, слабо освещенный коридор, теряющийся в дальнем сумраке. Сразу после этого офицер исчез — видимо, отправился к монарху с докладом… Среди малахитовых ваз, на узорчатом паркете по-прежнему скучали экзотические царские птицы. Штольман поговорил с важничающими арапами как можно душевнее, а они были рады разбавить скуку хоть каким-то приключением. Вскоре сыщик записал в блокноте любопытное: «Арапы дежурили: с 8 до 17 часов (в 16 часов кража уже произошла). Между 13 и 16 часами видели в коридоре: Развод караула. Цветочниц, украшающих коридорные вазы цветами. Прогуливающегося Великого Князя Константина Николаевича. Первую горничную ее Величества м-ль Макушину. Прогуливающуюся старушку Нелидову в сопровождении м-м Бартеневой. Клянутся, что вдвоем не покидали поста. Но кто-то же, с ними или без них, в кабинет вошел?». Он решил оставить размышления на потом. Теперь оставалось самое трудное — фрейлины.