Дети божьего гнева

      ...Тьма стекает с неба, как пряжа с веретена. Один узор заканчивается — другой начинается. Спи, дитя, но не спи слишком крепко... Ткачиха

      Мой сон, как и сон большинства здешних обитателей, по обыкновению был крайне чуток. Пустошь не прощает ошибок и слабости. Даже могучие вишары и изящные яргусы об этом знают. И только Сёгу может позволить себе беспечность. После дозора я погрузился в легкую дремоту, готовый в любой миг сорваться с места. И когда глухой звук ворвался в эту хрупкую тишину, я был уже на ногах, даже не успев осознать, что меня разбудило.       Это был не крик, не лязг оружия, а короткий, сдавленный хрип, тут же оборвавшийся, будто чью-то глотку переполнила густая жидкость. — Ротто, подъём! — Я схватил свой лук, стоявший у изголовья, и рывком распахнул тяжелую завесу из шкуры вишара, закрывавшую вход.           Поселение поглотила предрассветная тьма. И эта тьма, к моему ужасу, была живой, извивающейся. По узким проходам между хижинами быстро скользили длинные, неестественно худые серые фигуры. С ходу я насчитал шестерых, но возможно их было больше.       Одна из них ловко взобралась на соседнюю хижину, и в этот злосчастный момент из шатра выглянул старый Борко, освещая всё окружающее слабым светом факела. Тварь, не издав ни звука, вонзила серповидный коготь в горло старика, когда тот повернул голову в её сторону, и потащила наверх, впившись своей пастью ему в лицо. Хлипкая костяная крыша, не рассчитанная на подобный вес, обвалилась. Раздался резкий детский плач. Чудовище бросило тело, пригнувшись, быстро и методично начало разрывать когтями остатки крыши и стен жилища, пытаясь добраться до добычи внутри.       Стрела со свистом рассекла воздух и с глухим стуком, ударившись об плечо твари, отскочила куда-то в сторону. Хищник отшатнулся и резко обернулся на меня, поднявшись в полный рост и раскинув длинные руки в стороны, позволяя ранее сложенным крыльям расправиться. Теперь он угрожающе возвышался надо мной на добрые пару голов и издал первый громкий звук — пронзительный, скрежещущий визг, от которого закладывало уши. Это не был крик боли, а скорее яростный сигнал сородичам.       Разгоревшийся под его ногами факел наконец позволил в полной мере рассмотреть чудище передо мной. Гаргул!       Эти твари были кошмаром, рожденным самой Пустошью. Ростом с высокого человека, они передвигались на длинных сухих костлявых лапах, держа туловище почти горизонтально земле. Коленные суставы задних лап были согнуты в противоположную сторону, а передние были длиннее задних, непонятным мне способом, соединялись со спиной обширными крыльями и заканчивались когтями-серпами, способными вспороть плотную шкуру вепря. Их кожа, цвета скальных пород, сливалась с ночью, и лишь мерцающие в темноте биолюминесцентные пятна, покрывающие все тело, отбрасывали зловещее синеватое сияние, выхватывая из мрака их уродливые морды. Головы гаргулов были лишены глаз и ушей, лишь длинная, щелевидная вертикальная пасть, усеянная рядами тонких, как иглы, зубов, извивалась, как змея, улавливая малейшие вибрации и запахи.       И сейчас, широко открыв пасть, он вовсю изучал меня. — Тревога! Тревога! Гаргулы! — голос, сорвавшийся с привычного шепота, вслед за криком твари, прорвал ночную немоту.       Поселение взорвалось хаосом. Послышались крики, лязг оружия, визг женщин и детей. За моей спиной возник Ротто, сжимая в дрожащих руках семейный клинок. Его глаза были полны не столько страха, сколько животного ужаса. — К кострищу! Все к месту сбора совета! — гремел уже голос Капо.       Вождь, словно исполин, возник в центре поселения, размахивая тяжелым копьем, сделанным из заточенной бедренной кости вишара. Его могучая фигура стала точкой притяжения для обезумевших от страха людей.       Я толкнул Ротто локтем и кивнул головой в сторону остальных, не спуская глаз с хищника предо мной. Парнишка украдкой посмотрел на меня и рванул в сторону вождя. Чудовище перед нами упало на передние лапы, но в сторону мальчишки не дёрнулось, то ли ощущая угрозу с моей стороны, то ли дым от огня не давал сориентироваться. Однако я видел, как были напряжены её мышцы, готовые к смертоносному рывку на меня.       Гаргулы не одиночные хищники, они всегда атаковали стаей. Быстро, резко и максимально эффективно. И в этот раз они не собирались давать никому время. Одна из тварей, уловив движение, метнулась к Ротто. Она двигалась стремительно, почти не касаясь земли, ее сиплое, шипящее дыхание было слышно даже сквозь общий гам. Малец застыл, парализованный, глядя на разинутую пасть, готовую сомкнуться на его лице.       Этот парнишка был мне заместо младшего брата. Как сейчас я помню нашу первую встречу. Играя с ребятами в прятки, в тот раз я убежал аж на другой конец поселения. Не придумав ничего лучше, я шмыгнул в первый попавшийся двор и врезался в мальчишку, смотрящего куда-то вверх. С грохотом мы повалились на землю. Слегка ругаясь и отряхиваясь, я кинул взгляд на место столкновения. К моему удивлению, Ротто остался сидеть на месте, а голова его всё также была обращена к небу. Посмотрев в ту же сторону и не приметив ничего интересного, я всё же решил поинтересоваться: — Что ты там выглядываешь? Облака никогда не видел? — Стрекоза! — восторженно прошептал он и медленно поднял указательный палец в сторону насекомого, а потом поднёс его к губам, — Тише! Не спугни!       В этом весь Ротто. Его мало интересовали наши мирские проблемы, всем им он бы предпочёл единение с природой. Обладая тонкой натурой, он остро реагировал на всё, особенно на шутки о его орлином носе, а они сыпались на него почти каждый день. Поэтому чаще всего его можно было найти на скалистом берегу Арона, где он своими заплаканными серыми глазами любовался бурлящими водами могучей реки.       Много лет прошло с тех пор, но ничего не изменилось. Только посидеть на берегу реки больше не удастся. Теперь Ротто можно найти внутри черепа огромной валтавы, любующегося единственным напоминанием о прежней жизни — его семейной реликвией. От отца к сыну в его роду передавался изящной работы стальной изогнутый клинок с рукоятью из кости. Рассматривая великолепную резьбу, изображающей Гловинга —могучего титана, покровителя всего огненного народа, Ротто мысленно переносился в былины и мифы, рассказанные ему его матерью. Годы идут, а он так и стремится сбежать от нашей суровой реальности.       Что ж, гаргул передо мной, гаргул перед ним. Его жизнь против моей. Его смерть… Аааах, в пекло всё.       Стрела устремилась в шею монстра, мчащегося на Ротто, но разбилась о твердую камнеподобную кожу. Удар пришелся сильным, хоть и не таким, как я планировал. Тварь отвлеклась на внезапный удар, дав ему время опомниться. — Двигай, ротозей! — крикнул я, пытаясь вложить вторую стрелу в тетиву, но в этот момент стоявший напротив гаргул набросился на меня и повалил на землю.       Ротто встряхнулся и, отступая, принял боевую стойку, направив стальной клинок на чудовище. Еще один хищник бросился на Капо. Вождь встретил его с невозмутимостью скалы. Он сделал обманный выпад, тварь отпрянула назад, и в этот момент тяжелое копье с размаху вонзилось ей в открытую пасть. Капо с силой провернул древко, и гаргул, судорожно дёргаясь, рухнул на песок, заливая его темной, почти черной кровью, пахнущей серой и гнилью.       Боль от когтя, вонзившегося в плечо, была острой и жгучей, но я почти не почувствовал ее. Весь мир сузился до мерзкой морды надо мной, до щелевидной пасти, извивавшейся в паре перстов от моего лица. Оттуда исходило жуткое зловоние – трупный запах смешался со свежевыпитой кровью. Тварь дернула коготь, пытаясь вырвать его, чтобы дотянуться до горла, но запуталась в тяжелой шкуре, рухнувшей на нас сверху вместе с обрушившимся входом. Гаргул издал шипящий звук, сильнее впиваясь серпом в мою плоть. Я почувствовал, как тёплая кровь заливает грудь и спину.       Но боль — старый знакомый. Она не парализовала, а наоборот, заставила мозг работать с большей яростью. Шкура, опутавшая зверя, была не просто помехой — она была шансом. Гаргул слеп. Он ориентируется по вибрациям, по звуку моего дыхания, по запаху крови.       Я перестал извиваться, затаил дыхание, насколько это было возможно. Левой рукой – той, что не была придавлена телом — медленно, перст за перстом, приблизился к поясу. Пальцы нащупали рукоять тяжёлого охотничьего костяного ножа. Гаргул сверху почуял движение. Его коготь дёрнулся, впиваясь глубже, и я не смог сдержать хриплый выдох. Правой рукой, онемевшей от удара и скользкой от крови, я схватился за лапу чудовища. Этого было достаточно.       Гаргул, не издав ни звука, рванул головой вбок. Его пасть щелкнула в пустоте у моего виска. Капли едкой слюны попали на кожу, вызвав жжение. В тусклом, перебиваемом пламенем горящего факела свете его биолюминесцентные пятна пульсировали синеватым, зловещим светом, выхватывая из мрака каждый мерзкий изгиб его шеи и червовидной головы, каждый бугорок на коже, цветом сливающейся с ночью.       Я изогнулся всем телом, собрав остатки сил, и вогнал лезвие ножа под основание крыла, в место, где каменистая кожа была тоньше, а под ней прощупывалось что-то мягкое, пульсирующее. Раздался хруст. Нож треснул, встретив сопротивление, но лезвие вошло. Неглубоко. Слишком неглубоко.       Гаргул взвыл — на этот раз это был настоящий крик боли, пронзительный и оглушительный. Его тело дёрнулось, коготь вырвался из моей плоти, а я рванул нож из его и почувствовал, как обжигающая жидкость — уже не моя кровь — хлещет мне на лицо.       Он отшвырнул шкуру, поднялся на дрожащих костлявых лапах, расправив кожистые крылья. Черная кровь сочилась из раны и струйкой стекала по боку и груди, отравляя тошнотворным запахом воздух.       Я не стал ждать и откатился в сторону. Он снова был надо мной, но теперь в его слепом внимании не было прежней методичности — только слепая, животная ярость.       Я отполз ещё немного вглубь дома, натыкаясь на обломки костяной крыши, и поднялся на одно колено. Треснувший нож лежал в моей ослабленной руке. Второго удара он не выдержит, да и сил уже, вероятно, не хватит. По сути, в руках не было ничего, кроме боли и ярости, которая кипела в груди, жарче пламени Шинкарта. Гаргул сделал шаг, его кривые суставы задних лап неестественно подрагивали. Он собирался прыгнуть.       Из темноты, в бывшем проходе, появилась новая тень. Вот и всё, Седж. Два против одного, а кто-то уже изрядно потерял крови.       Мысль была спокойной, почти равнодушной. Но где-то глубоко внутри, под слоями горечи и усталости, вспыхнула знакомая искра. Нет. Не здесь. Не так. Не после всего, через что мы прошли. Не ради того, чтобы стать ночной закуской для этих крылатых уродов.       Свободной рукой я начал проводить вокруг себя, надеясь найти достаточно острую и твердую кость, чтобы забрать хотя бы одного из них. Но надежда таяла с каждой упавшей песчинкой времени. Силы начали покидать меня.

О, Шинкарт… Прими мой последний вздох. Не как мольбу — как уплату. За каждый глоток пыли, за каждый шрам, за каждый день, что ты дал. За Ротто, который ещё дышит. За Капо, который ещё держит копьё. За тех, кто обороняется сейчас в свете общинного кострища.

Я не прошу милости — её здесь не бывает. Я не жду спасения — его здесь тоже нет. Я лишь говорю: я не согнулся. Не согнулся пред тобой, не согнулся пред ними. Пред пустошью, пред гаргулами, пред ночью, что хочет меня проглотить.

Возьми мою усталость. Возьми мою боль. Возьми мою злость — её у меня много осталось. И, если ты можешь — обрати её в жар. В огонь, что сожжёт хоть одного из этих тварей. В искру, что осветит путь тем, кто останется.

Я ухожу в холод звёзд. Но знай — я прожил эту жизнь героем, а не трусом.

      Гаргул, заметив, что я ослаб, медленно начал двигаться в мою сторону с нарастающим визгом. Вот и всё, вот мелодия моей смерти.       Фамильный клинок Ротто блеснул отраженным светом костра и вонзился хищнику в бок в уже имеющуюся рану. Удар был точным и глубоким. Не крича, не рыча, молча, как и подобало ему в такие моменты. В его взгляде по-прежнему читался ужас, но сейчас на меня смотрели глаза настоящего мужчины       Гаргул замер. Его визг оборвался, превратившись в булькающий, хриплый звук. Он попытался сделать шаг, но его ноги подкосились. Мерцающие синие пятна на его теле вспыхнули в последний раз и стали медленно гаснуть, как затухающие угли. Он рухнул на бок, тяжело, подняв облако пыли, и затих.       Тишина, наступившая после его падения, была оглушительной. В ушах звенело. Я сидел и чувствовал, как дрожь пробегает по всему телу — не от страха, а от дикой, всепоглощающей усталости. Воздух, пропитанный запахом гари, крови и смерти, обжигал легкие. Ротто, выдернув свой клинок, подошёл ко мне и подал руку. Его лицо в отсветах огня было бледным. — Держись, Седжен, держись! Ты не вправе меня бросить одного! — его глаза наполнились слезами. Вся прежняя мужественность ушла и оголила передо мной того самого привычного Ротто.       Я схватился за его дрожащую ладонь и поднялся, почувствовав, как рана на плече разгорается новым, яростным пожаром. Кровь текла по руке, капая на песок. Первый гаргул, нападавший на Ротто, хромая и истекая чёрной жижей, отползал в тень между хижинами. Вокруг продолжался хаос — возгласы мужчин, плач женщин и детей, звон клинков и стрел, шипение и визги тварей. Но здесь, у нашего рухнувшего жилища, на миг воцарилась хрупкая передышка.       Я кивнул ему, не в силах выговорить ни слова. Потом посмотрел в сторону центра поселения, где громче всего слышались крики, лязг и тот самый низкий голос Капо, командовавший обороной.       Ночь ещё не закончилась. Бой только начался.