Глава 1. Цена жизни.
24 апреля 2023 г., 01:57
Над Пустошью раскинулись два бездонных океана.
Один — из звёзд и холода, вечный и равнодушный. Другой — из песка и отчаяния, жадный и беспощадный. Мы живём на дне второго, украдкой глядя в первый, и платим за каждый вздох усталостью, кровью и частицами былых надежд.
Ночь пришла на Пустошь не спеша. Багряно-красный Шинкарт, словно раскаленный шар металла, медленно сползал по небосводу за видимые мной земли, раскрашивая плоский мир багровым цветом. Краска быстро стекала, будто впитывалась сухой, жаждущей почвой. Её сменила холодная пронизывающая тьма. Она начала издалека, лениво окутывая вершины скалы, стала плавно стекать к останкам Зиликана, а после, сочась сквозь его окаменелые ребра, накрыла наше маленькое поселение. Воздух, днём звенящий от зноя, остыл за считанные минуты. Он стал кристально чистым, тонким и колючим, как битый лед. Дышать им было больно и пьяняще одновременно. Здесь — на наблюдательной площадке, вдали от огней поселенских шатров, холод чувствовал себя вольнее и рьяно пытался вгрызться мне в глотку. Однако я не разделял его планов, поэтому быстро натянул ткань, окутывающую мою шею, на рот. Теперь меня ничто не отвлекало от наблюдения за бескрайней пустыней. Я стоял на настиле из плоских камней, сложенных на скале, и вслушивался. Тишина в поселении была обманчивой. Она не была мирной, а скорее густой и тягучей, как смола. Давно погасли последние костры, и лишь слабый свет звезд, пробивавшийся сквозь вечную пелену пыли Пустоши, выхватывал из мрака призрачные очертания хижин, сложенных из камней, костей и высушенных шкур. Изредка, откуда-то издалека, куда мой взор уже не доставал, доносился одинокий вой — то ли гуляющего в расщелинах ветра, то ли ночной твари, что наконец освободилась от гнета Шинкарта. И снова — ничто. Проводив взглядом ночных бегунов, уходивших на очередную разведку, я откинул голову назад. Небо над пустошью — вот её главное чудо и властелин. Лишённое дневного света, оно раскрывалось во всю свою немыслимую, бездонную глубину. Предо мной расстилалась необозримая ткань вселенной, усыпанная сверкающей пылью. Звёзды холодно смотрели мне в ответ, нехотя даря мне минуты покоя. Я размышлял о мрачном прошлом, думал о столь же мрачном настоящем, и наконец мечтательно касался счастливого будущего, очень осторожно, будто боясь разбить это хрупкое видение. Пронёсся ветер и унёс дорогие мне образы. Я посмотрел вниз в надежде увидеть кого-нибудь из дозорных, но время смены еще не пришло. День был тяжелым, и сейчас, в холодной ночной тишине, все мышцы ныли тупым, привычным гулом. Меня настигла усталость, и я сел, растянув ноги. Сегодня мы с Ротто охотились на песчаных вепрей - грязных всеядных падальщиков, чье жёсткое мясо требует долгой варки. Однако толстая шкура стоит того, чтобы за ней лезть в их вонючие логова. Пара охотящихся яргусов заставила нас сойти с привычного маршрута. К сожалению, мы сбились с пути и забрели слишком далеко. Шинкарт был ровно над нашими головами, выжигая последние тени. Мы ползли по дну высохшего русла, укрываясь от палящих лучей под редкими нависающими глиняными карнизами. Впереди, примерно на расстоянии вздоха ветра, копошилось небольшое семейство: самка с двумя полосатыми поросятами и крупный, покрытый бугристыми наростами секач. Он рыл клыками землю у корней колючего кустарника, выискивая личинок или корешки. От него несло затхлостью и теплым навозом — запах жизни в этом выжженном мире, от которого слезились глаза. — Видишь шрам на боку? — прошептал я, прижимаясь к горячей глине. — Знаешь о чём это говорит? — Мм? — Старый он, а значит опытный. И наверняка злой. Ротто, лежавший рядом, лишь кивнул, не отрывая взгляда от зверя. Его рука сжимала рукоять родового клинка. Лук в этой засаде был бесполезен — стрела могла лишь разозлить его, не убив наповал. План был прост и опасен: подобраться как можно ближе, вспугнуть семью, отсечь секача от укрытия в скалах и загнать его на открытый песок, где его короткие ноги увязнут. А там — добить копьями. Мы выползли из-под уступа, как две ящерицы, двигаясь против ветра. Песок жёг ладони даже сквозь плотные намотки. Каждый перст давался с трудом. Секач насторожился, поднял морду, обнюхивая воздух. Его маленькие глазки-бусинки метались. Он что-то почуял. Больше ждать было нельзя. Я вскочил первым, с рёвом бросив камень в сторону самки с поросятами. Они с визгом бросились прочь, как и рассчитывалось. Но секач не побежал за ними. Он развернулся к нам, издал низкое, хриплое хрюканье и, опустив голову, пошёл на меня. Не побежал — медленно пошёл, будто и не чувствовал во мне опасности. Шаг за шагом, тяжёлый и неотвратимый, как каменная глыба. Этот вздох ветра, что должен был стать нашей ловушкой для него, вдруг стал ареной. — Ротто, зайди справа! — крикнул я, отскакивая в сторону и выдергивая из-за спины короткое, тяжёлое копьё с наконечником из заточенной кости вишара. Ротто рванул вправо, пытаясь зайти вепрю в бок. Но зверь был хитер. Он проигнорировал его, выбрав меня — того, кто бросил вызов. Я отступал, чувствуя, как образовавшийся под ногами песок съедает силы. Копьё в моей руке казалось бесполезной щепкой. Секач сделал выпад — неожиданно быстрый для своей тучной фигуры. Я едва успел увернуться от смертоносного удара, но острый, загнутый клык распорол мне кожу на голени, будто раскалённым ножом. Боль, острая и жгучая, пронзила ногу, но закипающая ярость тут же притупила её. В этот момент Ротто нанёс удар. Его изогнутый клинок блеснул на свету Шинкарта и вонзился вепрю в шею, чуть ниже бронистого загривка. Но удар, совершенный неопытной рукой, был слишком слабым, неглубоким. Секач взревел, дернул головой, и мальчишка, не успев выпустить рукоять, полетел через спину зверя, грузно шлёпнувшись на песок. Теперь у вепря в шее торчал клинок, кровь сочилась по грязной щетине, а глаза налились слепой яростью. Он забыл про меня, развернулся к лежащему Ротто, который пытался отползти, хватая ртом воздух. Времени не было. Я, забыв про рану, сделал два прыжка, собрал все силы, всё отчаяние этого проклятого дня, и всадил своё копьё ему под лопатку, в сторону сердца, всей тяжестью своего тела. Кость хрустнула, копьё вошло глубоко. Вепрь дёрнулся, пытаясь достать до меня, но его задние ноги уже подкашивались. Он тяжело рухнул на бок, подняв облако пыли. Дернувшись ещё несколько раз, дух покинул его земное тело, хриплый выдох — и всё. Тишина… Тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием. Пот заливал глаза, смешиваясь с песком на лице. Я опустился на колени рядом с тушей, чувствуя, как дрожь подступает к рукам. Ротто поднялся, хромая, и молча выдернул свой клинок из шеи вепря. Он смотрел как кровь медленно стекает с лезвия. Лицо его исказилось отвращением, будто меч в его руке теперь был оскверненным. — Ахахахха, жёсткий… но очень питательный, — хрипло выдавил я с улыбкой на уставшем лице, пытаясь восстановить дыхание. — Возрадуйся… Такого надолго хватит половине деревни. Остаток светового дня мы кое-как укрывались от жара в расщелине. Только в промежуток вечерней добычи нас обнаружили другие зверобои. И даже несмотря на то, что нас стало пятеро, тушу мы тащили до деревни ещё пару промежутков, под конец совсем выбившись из сил. И сейчас, сидя на холодном каменном настиле, я чувствовал лишь нечеловеческую усталость. В ноге под повязкой ныла та самая царапина от клыка, а глаза сами невольно закрылись. Подошел к концу ещё один день, когда Пустошь позволила нам вновь выцарапать у неё немного жизни. Самую грубую, самую простую её форму. В этом забытье время текло незаметно. Он появился беззвучно. Не слышно было ни скрипа песка, ни скрежета камня под ногой — лишь внезапное ощущение присутствия, холодное и колючее, как сталь его клинков. Я не обернулся сразу, давая знать, что почуял его. Показать слабость перед ним было смерти подобно. — Устал, герой? — голос Кинжала прозвучал тихо, но отчётливо, без тени сочувствия. В нём слышалась привычная насмешка, приправленная усталостью. Я медленно поднялся, стараясь не выдать, как ноют мышцы. Он стоял в двух шагах, полуприкрытый тенью от выступа скалы. В тусклом звёздном свете бледнело клеймо на его щеке, а глаза сверкали, как у ночного хищника, оценивающего добычу. Он был на месте — в срок, что было для него редкостью. Значит, Капо лично дал приказ. — Всё спокойно, — буркнул я, опуская руку с рукояти ножа, и отчеканил. — Во время моего дежурства происшествий не случилось. Движения живности, а тем более стихийников замечено не было. Сама Пустошь будто уснула… — Ох, как же я этому «не верю», — он растянул слова, саркастично оглядывая тёмную пустыню, а потом демонстративно закрыл глаза ладонью. — Как вообще что-то можно разглядеть в такой-то тьме? А, Седжен? Закончив своё маленькое представление, он подошел ко мне вплотную. Мы поменялись местами. Кинжал не стал занимать мою позицию на виду. Вместо этого он растворился в глубокой тени у основания, став почти неотличимым от самой скалы. Лишь слабый отблеск на рукояти одного из изогнутых кинжалов выдавал его присутствие. Он был стражем-призраком, готовым не встретить угрозу, а самому стать ею для любого, кто приблизится. — Запомни, Седжен, «Она» никогда не спит. Только выжидает. Спускаясь по тропинке, я почувствовал на спине его неотрывный взгляд. Не взгляд товарища по оружию, а взгляд так и не определившегося хищника, который ещё решает, союзник ты или просто ещё одна потенциальная помеха в его личной войне. Его смена обещала быть беспокойной. Но для Пустоши, возможно, это был идеальный страж: он ненавидел её и всё в ней почти так же сильно, как и тех, кто нас сюда загнал. И пока эта ненависть была направлена наружу, мы могли позволить себе несколько часов тревожного забытья. С Кинжалом на посту сон бежал даже от самых уставших, но вместе с ним бежала и беспечность. Что, в этом мире, возможно, было ценнее.
