Дети божьего гнева

Узор жизни не обрывается с последним вздохом. Он просто меняет цвет — с багряного на пепельно-серый, становясь почвой для новых нитей

Ткачиха                   

              

«Не бойся пепла в своих руках. Бойся пустоты в своем сердце, когда этот пепел развеет ветер»

Народная мудрость Племен Огня             

      Над Пустошью снова воцарилось утро, но оно не принесло облегчения. Шинкарт поднимался над горизонтом, выжигая остатки ночной прохлады. Огненный бог безжалостно обнажал последствия ночного хаоса, заливая развалины нашего поселения багряным светом, который теперь казался мне насмешкой над пролитой кровью. Деревня напоминала растерзанного зверя: разорванные шкуры, поваленные опоры хижин и глубокие борозды на песке там, где гаргулы волочили своих жертв.       Мы с Ротто вернулись в нашу хижину. Вернее, в её оставшуюся половину. Я лежал на шкуре яргуса, слушая сквозь тонкую стену чье-то прерывистое, болезненное дыхание. Ротто спал, свернувшись калачиком у противоположной стены, лицом к ней. Его лицо, обычно бледное и мечтательное, было перепачкано сажей, а пальцы всё ещё судорожно сжимали рукоять семейного клинка. Он не уходил от меня ни на шаг с того момента, как мы выстояли в этой резне. Его спина вздрагивала во сне. Я знал, что ему снится. Всё утро он бормотал и ворочался.       Из тени разрушенного входа появилась Мира. Её лицо было бледным, а на руке висел маленький Лин, который непривычно тихо прижимался к матери. Другой рукой она несла чашу из панциря брюхонога, источающую сильный неприятный запах.       Подняться было пыткой. Каждая мышца кричала от вчерашнего перенапряжения. Я заставил себя сесть, осторожно ощупывая повязку на плече и украдкой глядя на раненую ногу. Сквозь грубую ткань проступило темное пятно, но кровь, кажется, остановилась. Плечо пульсировало в такт ударам сердца. Рана горела так, будто под кожу залили расплавленную сталь. — Седжен, — голос её был непривычно тихим. — Как рана? — Терпимо, — буркнул я, поглаживая ногу. Боль в ноге ответила резким уколом. — А ты? Лин? — Тяжело… Он и раньше-то не отпускал меня, сейчас и того хуже, — она попыталась спустить ребенка на землю, но он лишь сильнее вцепился в неё. — Ну же, маленький, мама должна помочь дяде. Ты же не хочешь, чтобы дяде было больно?       Лин посмотрел на мать своими большими, прям как у матери, серьезными глазами, потом перевел взгляд на меня и позволил себя спустить. Однако сразу же схватился за подол материнской одежды и спрятался за её ногу. Мира поставила чашу на лежанку рядом со мной, и я наконец-то смог разглядеть зелёное варево, что меня так тревожило. — Эй, меня ещё рано добивать, — я улыбнулся, но улыбка быстро исчезла с губ, когда я посмотрел в её строгие глаза.       Девушка начала методично разбирать остатки перевязочного материала. Очистив рану от всего лишнего, она обмакнула чистую ветошь в жижу и потянулась к плечу. Я невольно дернулся. — Сиди смирно, Седжен, — негромко произнесла Мира. Её голос, обычно мягкий и успокаивающий, сегодня звучал надтреснуто. — Если я не очищу это сейчас, Пустошь заберет твою руку раньше, чем ты успеешь схватиться за нож.       Она приложила к ране влажную ткань, пропитанную чем-то горьким и едким. Я стиснул зубы так, что челюсть свело судорогой.       Тишину прервал резкий, свистящий звук — сигнал дозорных. Кого-то заприметили со стороны внешних барханов. За свистом послышалось 8 размеренных ударов по барабану. Значит, восемь фигур. И я точно знал, кто направляется к нам. Они двигались быстро, почти скользя по песку, их серые плащи развевались, словно крылья вихревиков. «Бегуны» возвращались с ночной разведки.       К моему удивлению, прозвучало ещё два удара. «Бегуны» были не одни, и это могло быть не к добру. Пусть она будет в порядке. Молю тебя, безжалостный судья, пусть будет невредима.  И будто в ответ на мои мольбы, в хижину влетела Лира. — Живы? — девушка остановилась у входа, не спеша проходить внутрь. Она стянула с лица пыльный платок, открывая бледное, осунувшееся лицо. Её пронзительные серые глаза быстро скользнули по повязке на плече, а затем — чуть дольше, чем следовало — задержались на руках Миры, которые в этот момент поправляли ткань. Она резко отвернулась, поправляя поясную сумку. Пыль с её плаща осыпалась на песчаный пол хижины. — Живой, значит… И уже в заботливых руках. Я, видимо, зря беспокоилась. — Лира! Ты вернулась, — Я попытался резко подняться, но тут же поморщился и осел обратно на шкуру яргуса. Голос прозвучал непривычно мягко, почти заискивающе. — Мы... мы места себе не находили. Ночь была паршивой, а ты там, одна в песках... — «Мы»? — Лира едва заметно вскинула бровь, в её голосе прорезался холод. Она демонстративно поправила сумку с картами на плече. — Судя по тому, как нежно тебя здесь перевязывают, ты был слишком занят, чтобы по-настоящему беспокоиться о чьих-то перемещениях по барханам. — Послушай, — Я неловко качнул здоровым плечом, поглядывая то на смутившуюся Миру, то на колючую разведчицу. — Мира просто... — Перевязывала рану. Я видела. Дело нужное. — холодно оборвала она. — Я же... я едва рукой двигаю. Если бы ты была здесь ночью, всё могло бы сложиться иначе. — Если бы я была здесь, я бы сделала всё правильно. С первого раза. — Я хотел сказать... мне не хватало тебя и твоих зорких глаз в той темноте.       Лира поджала губы, в её взгляде мелькнула тень смущения, которую она тут же скрыла за привычной маской ледяного безразличия. — Мои глаза были заняты делом, Седжен. Я выслеживала стаю. А ты... ты просто неосторожен. Как всегда. Огненная кровь бьет в голову быстрее, чем разум успевает всё просчитать. — Я пойду. Мне нужно передать отчёт Рексу. — Подожди. Останься. Хоть на минуту. Расскажи… как там, снаружи? Ветер сегодня колючий, да? На посту ещё ощутил. — Ветер как ветер, — она замерла во входном проеме, вполоборота взглянув на меня. — Подумай лучше о своей ноге и о том, как не подставиться в следующий раз, — бросила она через плечо. — Капо собирает совет после «промежутка выхода». Постарайся к этому времени выглядеть как воин, а не как побитый щенок, за которым нужен глаз да глаз.       Она ещё мгновение стояла неподвижно, медленно выдохнула, и в её осанке появилась тень усталости. Лира вышла, не оборачиваясь, и двинулась в сторону дома Капо, бесшумно скользя между хижинами. — Ильма сказала, чтобы ты зашёл к ней ближе к вечеру. Она проверит насколько помог раствор и сменит повязку.       Мира закончила с перевязкой и тихо покинула шатер. Я откинулся и провалился в небольшое забытье. Резкая боль в ноге заставила меня очнуться. Главное — не гниёт. В этом мире даже царапина могла стать смертным приговором.       Ротто не было внутри, поэтому, превозмогая боль, я выполз наружу, щурясь от яркого утреннего света. Воздух уже нагрелся и был тяжелым, словно небо опустилось ниже от всеобщего горя. В поисках мальчишки, я медленно побрёл к центру поселения.       У общинного кострища, уже почти полностью затухшего, копошилась фигура. Мира. Она стояла на коленях, аккуратно складывая в чашу-панцирь обугленные поленья, которые ещё могли послужить. Движения её были усталыми, механическими. На плечи была наброшена потертая шаль, спасающая от прямых лучей Шинкарта.       Я подошел, стараясь ступать громче, чтобы не напугать. Она всё равно вздрогнула и обернулась. Её лицо, обычно светлое и мягкое, было серым от усталости и пепла. Под глазами лежали фиолетовые тени, которых я не заметил в сумраке нашего шатра. — Где Ротто? — выдавил я сквозь зубы, боль в ноге вновь пробрала всё тело. — Помогает Капо у ворот, — ответила она, не поднимая глаз. Её пальцы, всегда уверенные и сильные, чуть дрожали. — Он цел, Седжен. Твоя жертва не была напрасной. Но посмотри вокруг… Сегодня многие матери не увидят своих сыновей.       А многие с ними встретятся – промелькнуло в мыслях. Я промолчал, глядя на то, как между хижинами снуют люди. Поселение напоминало растревоженный муравейник, по которому прошлись сапогом. Развороченные крыши, выбитые камни, обломки костяных орудий — цена ночной победы была непомерно высока. — Нога беспокоит? — голос её был хриплым от дыма. — Да так, — буркнул я, опускаясь рядом на корточки. — А где Лин? — Спит, — она кивнула в сторону небольшого шатра, где ночевали женщины и дети. — Еле укачала, всё время плакал. Говорил… говорил, что «птицы с длинными руками» заберут его, если он заснёт.       Она замолчала, глядя на тлеющие угли. Потом протянула руку и вытащила из пепла небольшой, почерневший предмет. Это была детская игрушка — грубо вырезанная из кости фигурка яргуса. Одна лапа обгорела и отвалилась. — Это Кель вырезал для него, — прошептала Мира, сжав игрушку пальцами так, что костяшки побелели, и приложив к груди. — В прошлом цикле Инеи.       Я ничего не сказал. Что можно было сказать? «Соболезную»? Слова были бессильны против пустоты, что зияла в её глазах. Мы сидели молча, пока не раздался глубокий, тяжелый рокот, созывающий всех жителей куда-то за пределы поселения. — Капо же велел всем собраться на совет, — наконец произнесла Мира, словно спохватившись. — Знаю, — я кивнул. — Но сперва похороны. — Да. — её голос сорвался. Она быстро вытерла тыльной стороной ладони щеку. — Сперва похороны.       Её тихая, сдержанная горечь была страшнее любых рыданий.       Все, кто мог стоять, собрались у края поселения, у подножия скалы, где уже виднелись десятки низких каменных насыпей. Старый Грейв уже выкопал восемь аккуратных небольших ям. Напротив каждой ямки, на сложенных вместе пластинах бронеспинов, лежали тела наших товарищей с широко раскинутыми руками.       Ритуал захоронения был простым и почти безмолвным, как и всё здесь. Мы стояли кругом, опустив головы, вспоминая всё, что нас связывало с погибшими. Старик Борко, Кель, Торгрим, Роран, Фэрн, Вельдра, Кассия и Дэррик. Восемь жизней. Восемь песчинок, упавших в бездонные барханы Пустоши.       В центр вышла шаманка. Вода – это жизнь, а кровь – её ближайшая сестра. Пройдя между телами, Скева сделала аккуратные надрезы в области запястий каждого павшего, собирая последние капли их сути в глиняные горшки.       После неё вышел Капо. Он повернулся к живым, его взгляд скользнул по каждому лицу, задерживаясь лишь на секунду. Он опустил глаза, перед ним лежал тот, кто так отважно сражался рядом с ним этой ночью – юный Кель, чей взгляд теперь был устремлен в вечное небо. — Вы пришли из земли, — начал он басом, который, казалось, вибрировал в самой подошве моих ног. — Вы вернулись в землю. Пустошь забрала ваши тела, но она не сможет забрать ваши бессмертные души.       Каждого погибшего он одарил своим добрым словом, закрывая своей усталой рукой ещё открытые невидящие глаза. Только лицо старика Борко было укрыто непримечательной серой шкурой. Гаргул не оставил на нем живого места. — Кель, чья стрела была быстрее ветра. Борко, чьи руки могли удержать скалу, — голос вождя звучал как сталь, ударяющая о камень. — Вы не ушли в никуда. Вы стали частью этого места. Вы — фундамент, на котором мы построим счастливое будущее.       Перед сожжением, в каждую могилу положили по паре личных вещей, что символизировали дом и путь. Кто-то то и дело начинал петь тихую, глухую песню — не про богов, а про людей, которых мы теряли, и пели её так тихо, что ветер не мог унести звук дальше, чем на полшага.       Тела завернули в самые потрёпанные шкуры, специально пропитанные жиром золотопуза. При сжигании он выделяет колоссальное количество тепла. Небольшого количества достаточно, чтобы костер горел ослепительно-белым пламенем, способным за считанные минуты превратить тело в чистый белый прах. Только такое пламя может очистить душу и вернуть её к истоку жизни — божественному светилу.       Тела подожгли. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь свистом ветра в скалах, и тихим, сдавленным стоном Миры, когда тело юного Келя вспыхнуло белым огнем.       Капо шагнул вперед. Его руки, покрытые старыми ожогами, были сцеплены в замок. — Они заплатили, —сказал он, и его голос, низкий и хриплый, нёс в себе тяжесть всей этой земли. — Заплатили за то, чтобы мы стояли здесь. Заплатили за наш следующий вдох. Запомните это. Их утрата не должна стать неприятной ношей, она должна стать вашим долгом. Долг живых — не дать их смерти стать бессмысленной. Я не стану кидать в могилу горсть песка — песка здесь и так в избытке. Проститесь с ними в последний раз. Я буду ждать вас всех на совете, есть много тем для обсуждения.           Он медленно повернулся и побрёл в сторону деревни. Когда последнее тело прогорело, я почувствовал, как Ротто вздрогнул. Я положил здоровую руку ему на плечо. — Мы живы, брат, — тихо сказал я. — Это единственное, что сейчас имеет значение. — Но какой ценой, Седжен? — прошептал он, глядя на поднимающийся к небу дым. — Вождь говорит о фундаменте, о будущих поколениях. Прошлым вечером это были живые люди, с которыми мы смеялись у костра с баек старого Борко, а сейчас перед собой я вижу только пепел. — Все мы когда-нибудь им станем. Рано или поздно. И лучше пусть это будет поздно. Неважно сколько пепла окажется в наших руках и сколько каменных горок здесь образуется. Пока есть кто-то, кто не забыл о нас, кто живет нашими идеалами и мечтами, мы не умрем окончательно. И я верю, что однажды, оттуда с небес, я буду смотреть не на бескрайние пески, а на заливные луга, по которым бегают беззаботные дети. И ты тоже в это верь.       Грейв молча начал закидывать могилы. Его сгорбленная фигура работала с унылой, ритуальной точностью. Песок вперемешку с серым мелким щебнем с глухим стуком падал на шкуры, медленно поглощая последние следы тех, кого мы знали.