Дети божьего гнева

«Выживание — это не только сила и удача. Это порядок. Без правил мы — стая, а не община. Каждое нарушение — шаг к гибели всех. Запомните это.»             Вокс, архивариус и учётчик     

     

         

      Центральное кострище поселения, скромный очаг для приготовления и раздачи пищи, сегодня выглядело иначе. Капо приказал разжечь его сильнее обычного, ещё раз почтя память погибших. Белые угли подпитывали пламя, отчего оно горело холодноватым, почти призрачным светом. Воздух вибрировал от жара, смешивая запах гари, сушёных трав Ильмы и едкого дыма от сожжённых остатков тел гаргулов.       Вокруг костра, на плоских камнях и обрубках костей, расставленных по кругу, собрались все способные на это жители. Для уменьшения неразберихи всё пространство Вокс чётко разметил между представителями всех каст.       В центре, у грубо собранной костяной трибуны возвышался Капо. Его могучая фигура казалась ещё массивнее в колеблющемся свете, а тени от костра путались в складках его одежды. На лице застыла привычная маска сосредоточенности, лишь глубокие тени под глазами выдавали усталость. Мозолистые ладони, привыкшие и к молоту, и к копью, тяжело опирались на стоящую перед ним конструкцию, а взгляд гранитных глаз был устремлен куда-то сквозь пламя, словно видел в нём восемь ушедших душ.       По правую руку от вождя выстроилась наша немногочисленная элита – хранители и стратеги. Они служили общине шеей, что направляла главу в нужную сторону.       Ближе всех к Капо, едва доставая вождю до плеча, суетился Вокс. Архивариус казался как всегда сухим и невзрачным; он заметно морщился, когда жар костра касался его бледной кожи. Он нервно постукивал резной костяной палочкой по глиняной табличке, уже исписанной мелким убористым шрифтом. Его лицо с печатью вечной чиновничьей усталости хранило бесстрастие, но серые холодные глаза бегали по присутствующим, пересчитывая нас, как припасы в Архиве, проверяя, сходятся ли цифры после ночной бойни.       За ним, скрестив руки на груди, стояла Лира Старшая. Видимо, это имя было сильно распространено в племенах Воздуха. Стратег выглядела как натянутая струна. Её длинная седая коса лежала на плече, а очки с линзами из чешуи хрустальной ящерицы, висящие на шее, ловили лучи света. Её пронзительно-серые глаза сверлили пространство, а на лбу залегла глубокая складка от напряжения. Она воплощала здесь голос разума, холодный и безжалостный, готовый отсечь эмоции ради выживания. Рядом с ней, отбившись от остальных бегунов, на корточках примостилась Эхо. Картограф, покрытая множеством мелких, аккуратных татуировок-символов, значков и контуров карт, чертила что-то пальцем прямо на земле, бормоча под нос координаты и игнорируя напряжение вокруг.       Следом за ними сгрудилось ещё несколько человек. Скева, которую за глаза звали «Старой Вороной», полностью оправдывала свое прозвище. Это была не величественная шаманка, а сухая, сгорбленная старуха, чья фигура напоминала корягу, обмотанную тряпьем. Её седые, безнадежно спутанные волосы торчали во все стороны, а лицо было так изрезано глубокими морщинами, что напоминало печеную глину. Глаза — тускло-желтые, затянутые пеленой, казались абсолютно незрячими, но каждый из нас знал: эта слепота обманчива, она видит то, что скрыто от остальных. При каждом её резком, порывистом движении раздавался сухой костяной перестук — это звенели бесчисленные обереги из зубов и сушеных кореньев, которыми она была увешана.       Рядом с ней, контрастируя с её первобытной дикостью, застыл Кейн. Он казался немногим младше меня, но в его глазах застыло выражение человека, прожившего несколько жизней. Он выглядел вызывающе чужеродным здесь, среди грязи и пепла: тонкие, почти аристократические черты лица, неестественно бледная для жителя Пустоши кожа и светло-русые волосы, которые он, по какой-то непостижимой привычке, сохранял аккуратно убранными. Даже его потрёпанная одежда сохраняла намёк на былой сложный покрой. Он держался с надломленным, ледяным спокойствием, а на его тонкой шее белел аккуратный шрам от лезвия.       Шаманка стояла к костру по большей части спиной, я видел только половину её лица. Там скрывался кто-то ещё, однако его разглядеть не удавалось. Скева что-то быстро говорила, яростно жестикулируя. Кейн же, напротив, был повернут всем телом к кострищу, но через плечо поглядывал на собеседника старухи. К ним присоединился только что подошедший гробовщик.       Между хранителями и обывателями сгрудились ремесленники — руки и хребет нашего выживания. Массивной стеной возвышался Гром. Кузнец, похожий на гору, отколовшуюся от хребта, стоял неподвижно, жадно впитывая жар костра, привычный ему по работе в горне. Его обожженное лицо не выражало ничего, кроме каменного терпения, а протез правой руки тускло отсвечивал металлом. Рядом с гигантом суетился Гарак. Изобретатель протирал свои костяные очки краем грязной рубахи, его пальцы в мелких порезах двигались лихорадочно быстро. Он что-то возбужденно шептал кузнецу, рисуя в воздухе причудливые фигуры. Чуть позади них, стараясь быть незаметным, держался Фен — подмастерье Гарака, ловивший каждое слово наставника.       Здесь же замер Корв, наш кожевенник. Его руки, исколотые иглами, нервно теребили кожаный фартук, а взгляд бегал по земле, словно он искал утерянный стежок. Рядом хмурился Дарн, плотник, скрестив мощные руки на груди и оценивающе оглядывая опоры только что возведенного навеса, будто проверяя их надёжность.       По левую руку от Капо расположились те, кто каждый день встречает опасность лицом к лицу. Те, кто оберегает этот хрупкий мирок от окружающего хаоса. Первым, отделяя вождя от остальной группы Ночных Бегунов, стоял Рекс.       Если Капо был скалой, то Рекс напоминал столетнее высохшее древо, корни которого, однако, уходят так глубоко, что никакая буря их не вырвет. Ему было за сорок, почтенный возраст для Пустоши. Высокий и сухой, лишенный даже капли жира, он казался сплетенным из одних лишь жил и выдубленной ветрами кожи. Его лицо было изъедено непогодой и испещрено шрамами так густо, что за ними почти терялись черты. Длинные седые волосы были заплетены в жесткие, тугие косы, напоминающие канаты, которые лежали на его плечах неподвижным грузом. На шее, поверх потрёпанной кожаной брони, висело жутковатое ожерелье из многочисленных клыков и когтей — трофеи тех, кто пытался его сожрать, но стал обедом ему.       Он стоял, перенеся вес на одну ногу — старая травма от падения со скалы наградила его вечной хромотой. Но в этой позе не читалось слабости, только обманчивая расслабленность хищника перед прыжком. Взгляд его темно-карих глаз — тяжелый, как у старого волка — не бегал по толпе. Он смотрел прямо перед собой, оценивающе и устало, а в глубине этих глаз тлела смертельная опасность. Он – единственный житель Пустоши, кто не выглядел здесь чужаком. Казалось, он понимал язык ветра и песка, лучше, чем человеческую речь. Он хранил молчание, и все остальные бегуны за его спиной притихли, не смея нарушать тишину, исходящую от командира.       Чуть позади него, обособленно от остальных замерла Лира Младшая. Она старалась быть незаметной, однако неизбежно притягивала мой взгляд Девушка стояла, слегка покачиваясь на ногах, гибкая и опасная, готовая в любой миг сорваться с места и раствориться в мареве — привычка одинокого следопыта. Редкие порывы ветра, пробивающиеся сквозь навес, трепали её короткие, черные как смоль волосы, то и дело открывая тонкий белый шрам, пересекающий бровь. Этот шрам сделал её взгляд вечно прищуренным, недоверчивым. Она нервно теребила ремешок походной сумки, тонкие пальцы побелели от напряжения. Лира избегала смотреть на меня, её глаза — холодные, карие омуты — скользили по лицам остальных, оценивая ситуацию. В её позе сквозила странная смесь хрупкости тростника и смертоносной гибкости змеи. Она пребывала здесь лишь телом, я знал, её мысли уже бежали где-то далеко в дюнах, подальше от тяжелых взглядов и сложных разговоров. Между ней и остальными Бегунами чувствовалась дистанция — она оставалась одиночкой даже среди своих.       Сразу за ними выстроились мы — зверобои-дозорные. Если Бегуны были нашими глазами и ушами, то мы служили клыками и когтями общины. Мы пахли застарелым потом, кровью и терпкой мазью Ильмы. Под палящим светом Шинкарта наши лица казались высеченными из потемневшего дерева, а тени у ног — короткими и черными, как провалы в земле.       Я балансировал на здоровой ноге, стараясь не морщиться от боли в перевязанном плече. Моя рука лежала на плече Ротто, который прижался ко мне, словно искал защиты. Парнишка побледнел, его серые глаза с тревогой перебегали с лица на лицо, а пальцы крепко сжимали рукоять фамильного клинка. Рядом с нами вытянулся Тай. Пятнадцатилетний ученик-воин пытался казаться взрослым: он выпятил грудь и задрал голову вверх, игнорируя синяки и ссадины на лице, и с обожанием смотрел на Капо, ловя каждое его движение.       За его спиной абсолютно неподвижно, сложив мощные руки на груди, возвышался Торен. Его карие, цвета глубокой почвы глаза смотрели на вождя с тяжелым, спокойным ожиданием. В его позе не было ни капли суеты — только готовность встретить любую бурю, не дрогнув. Хоть он и доказал делом право находиться здесь, я не мог его принять. Бывший “Камнелов” оставался одним из немногих одаренных, ставших частью общины. Стихийник остается стихийником. Рядом с ним, словно вторая, ещё более молчаливая тень, застыл Брен. Немой гигант в своих каменных доспехах опирался на плиту-щит. Глубокий рубец на горле напоминал уродливую улыбку, но в его темных глазах плескалась такая тоска,что становилось не по себе. Эти двое служили столпами, на которых держалась наша безопасность.       Я не рассматривал дальше стоящих, но краем глаза заметил, что замыкали наши ряды Йорген и Рурик — опытнейшие воины с суровыми, обветренными лицами, которые просто молча ждали приказов, опираясь на свои копья.       Напротив Капо, образуя полукруг, разместились те, кого мы обязались защищать, ради кого держали в руках оружие. Обыватели аккуратно расселись и были готовы внимать всем сказанным на Совете словам.       У самого края покачивалась Старая Мала. Она казалась грудой ветоши, из которой торчали лишь быстрые скрюченные пальцы, перебирающие невидимую нить. Её слепые бельма смотрели в навес, но все знали — она видит больше нас всех. Рядом с ней пристроилась Мира, укачивая на руках маленького Лина. Мальчик притих, испуганно глядя на хмурых взрослых, а мать прижимала его к себе так крепко, словно хотела спрятать обратно в утробу.       Тут же находились Эмми и Энн, близнецы-водоносы. Они держались за руки, одинаково бледные, одинаково серьезные, их глаза синхронно двигались, следя за Воксом. Позади них стояла садовница Альва, помощница Ильмы, с темными кругами под глазами после тяжелой ночи, готовая в любой момент броситься на помощь, если кому-то резко станет плохо.       Эйла, сидела на корточках чуть в стороне от всех. Немая девчушка была почти незаметна в своем сером балахоне, её большие испуганные глаза наблюдали за каждым движением присутствующих. По первому зову она подрывалась помочь нуждающимся, однако всегда мгновенно исчезала, почувствовав агрессию в свою сторону. Прильнув к ней и скрестив ноги, устроилась Сора. Девочка-собирательница историй держала на коленях потрепанный дневник, собранный кожевником из остатков кожи, покусывая кончик уголька. В её взгляде не было страха, только жадное детское любопытство — она запоминала этот момент, чтобы превратить его в легенду.       А по другую сторону от девочек вместе со своим зверьем расположился Веш. Подросток-укротитель никогда не оставался в одиночестве. Из складок его одежды, из-за спины, из тени постоянно выглядывали, шевелились или подавали тихие звуки мелкие твари Пустоши: шестиглазый паук-прыгун, змееящерица с рогом на носу, пара пустынных мокриц размером с ладонь и небольшая летучая лисица с длинным хвостом, которая на этот раз разместилась на спине парня и украдкой выглядывала из-за его плеча.       Гул у кострища становился осязаемым, тяжелым, как могильная плита. Все ждали начала. Пепел погребальных костров все еще витал в воздухе, оседая горечью на губах. Капо медленно поднял тяжелую голову, обвел этот разношерстный строй тяжелым взглядом и, наконец, разомкнул губы.