Необыкновенное лето

Сириус Блэк расхохотался. — Никогда! — сказал он, задрав отточенный годами напускного презрения подбородок. — Это идиотская мысль, Джейми. Ты забыл, что меня прокляла мамаша?.. — Нет, нет и нет, — лохматая голова Джеймса мотнулась в такт его рукам. — Или я возьму Питера. — Питера? — Блэк остановился и привалился спиной к стеклу. — Значит, вот какова цена вопроса?.. — Я не шучу, — замер Джеймс. …Они стояли на полупустой торговой улице, возле витрины. Вторник, апрель, вечер трудного дня. — Надо ли так понимать, малыш подал признаки жизни?.. — склонил голову Блэк. — Ну — жизнью это назвать нельзя… — Джеймс потер свой линялый клеш, до колена заляпанный грязью. — Н-да… что-то не меняется… — он критически осмотрел другую штанину. — Одним словом, Питер последний месяц сидел в кадровом отделе Гринготтс… Шуршал бумажкой… — А мы-то с Ремом уж подумали было — съели Питера… — Блэк пристально следил за каждым жестом Джеймса, словно собирался сделать это обыденное воспоминание гордостью своего думослива (если бы тот был). — Он что, написал тебе? — Нет, — вытер руку Джеймс. — Боялся, что обзавидуемся. — Ну, вопрос решен, — за миг до того, как Джеймс поднял взгляд, Блэк уже лениво смотрел вдоль переулка. — Это вполне приличная должность для Сопровождающего. Поэтому не стесняйся, Джейми, возьми Питера. С порывами влажного ветра наплывает тихий, надрывный блюз: в конце улицы находится знаменитый «Дырявый котел», и все это значит — дыра в стене поминутно открывается, выпуская людей отсюда — ТУДА. ТАМ безопаснее. А тут — запертые двери лавок, выбитые окна магазинов, кичливые стекла заведений, которые «еще держатся». Потому что их хозяева на Правильном Пути. Последний свет дня облизывает головы и шляпы редких прохожих, делая их похожими на сбитые листья, плывущие по реке. — Я понимаю, тебе нет никакого дела до моей жизни и свадьбы, — сунул руки в карманы Джеймс. Облик собеседника с упавшими на лицо волосами-струями, небритым гордым подбородком, торчащим наружу, и равнодушными глазами приводил его в отчаяние. Не дело так выглядеть друзьям. — У меня концы с концами не сходятся, а тебе весело. — Я известный весельчак, это мое кредо. — А по-моему, ты типичный провокатор. Крошка Питер, не спорю, будет уморителен… — Ну да, я знал, что тебе понравится! — Но дело не во мне. Питер страшный. Его не любит Лили. У нее случится выкидыш, и ты заплатишь за все! — Да ладно тебе, — отвел глаза Блэк. …За спиной Блэка переливались волшебной подсветкой новые модели метел «Шторм 15D», спортивный инвентарь и плакат «Гарпии-79» с дарственными подписями команды. Сквозь стекло они выглядели уютно и недостоверно. Когда-то, очень давно, он не посмел бы повернуться к ним спиной. В жизни Сириуса Блэка никогда не было уюта и покоя, и — как ему казалось — совершенно не было счастья. Но он честно пытался выглядеть счастливым и дерзким, как положено рыцарю, наследнику Круглого стола.

* * *

Сириус Блэк родился бунтарем. Он был выходцем из образцового чистокровного семейства с вековыми традициями, сильными женщинами и отважными мужчинами, и с детства все принимал за чистую монету. До одиннадцати лет он говорил только правду, потому что хорошим людям помогает судьба, а правда очищает совесть. До тринадцати лет он верил в дружбу как высшую добродетель, и считал своих друзей лучшими людьми на свете. До пятнадцати он никогда не опускался до унижений соперника, предпочитая честные драки, как того и требует рыцарский кодекс. До семнадцати лет он не знал, что такое любовь, и думал о ней много глупостей. Теперь Сириус Блэк видел, что проиграл по всем пунктам, книги врали, родственники врали, друзья врали — не оттого, что желали ему зла, а оттого, что идеалов не существует. Его товарищ Питер Петтигрю завел себе новых друзей-со-связями, едва закончил школу. Его лучший друг Ремус Люпин оказался оборотнем, и скрывал это до последней минуты. Теперь у оборотня своя волчья жизнь. Его другой лучший друг Джеймс Поттер женится на скучной девушке и заявляет, что уйдет из аврората, потому что семья ближе к телу. И бить драконов Ланселот будет в одиночестве. Никто не придет на его похороны, потому что жизнь катится мимо в закатном свете сама по себе. А похороны не за горами. Так как Сириус Блэк не предатель, и останется в строю до конца. Назло обстоятельствам. Лучше умереть, чем превратиться в то, что ненавидел. Свой рыцарский флаг он унесет с собой как единственный лоскут, о котором стоит сожалеть. Наверное, он умрет весной, и благословит майское небо сквозь прорези шлема, что отмучался. За годы взросления он привык к тому, что главный герой всегда остается один. Его предают подданные, товарищи и учителя, приятели оседают на деревенских пашнях в объятиях селянок, женщины, клявшиеся в верности, выходят за других, твоя любовь черна и греховодна, но ты ее и так похоронил, дом осыпается как горсть праха, мать ненавидит тебя, изменник, брат смеется тебе в спину, отец не разговаривает с тобой, потому что ты для него мертв. Жизнь сделалась дерьмом, и хочет, чтобы ты стал таким же. Чтобы ты лживо смеялся над чужим поражением, которое считается «удачной карьерой» или «умением быть на плаву», или «житейским опытом». Благословлял ненавистные союзы, не говорил в глаза подонкам, что они — подонки, сидел с ними за одним столом, дышал одним воздухом, пожимал их липкие руки, пахнущие чужими деньгами и кровью, которой они даже не нюхали, и показывал, что взялся за ум. Этот ум Блэку был чужд, и его синие глаза наполнялись нездешней тоской. В глубине этой тоски теперь чернел расширенный зрачок, означающий умение и готовность убивать. — Ну так что? — достал двумя пальцами окурок Джеймс и кинул мимо урны. — Ты будешь моим свидетелем на свадьбе? — Я сказал тебе — меня прокляла мамаша, — Блэк уставился на Джеймса и ухмыльнулся. — Твой брак накроется, и года не пройдет. — Ты веришь в эту чушь? — Мне-то что. — Блэк отделился от стекла. — Отлично! — Джеймс ударил кулаком о ладонь. — Я рад, что обошлось без рукопашной. …Радужный свет от витрины струится вязко, словно старый мед, в котором барахтается пара утопших мошек. Сердце гулко считает удары, как комья земли. Бесконечно долго худое запястье Джеймса поднимается к растрепанным волосам — они застыли на прохладном воздухе, как рога сатира. Вены отливают синевой. Влажный сумрак закутал подъезды и разбитые окна нижних этажей, глубокие тени старого мира сгустились над договором. Погребают и свет, и разум. — Джейми… — говорит Блэк глухо, оглядывая черепичные крыши напротив, — Когда ты собрался валить из аврората? — С чего ты это взял? — прищуривается Джеймс, вынимая пятерню из шевелюры — теперь та торчит многими рогами. — Да так… вороны накаркали. Скажи-ка мне одну вещь… ты не почувствуешь себя сволочью, если будешь ходить на задания от беременной жены?.. — Что ты завелся? — вскипает Джеймс. — Да, сейчас не самый удачный момент. Мы с Лили обо всем уже поговорили. Нет, я не почувствую себя сволочью! Я живу настоящим! Живи и ты! Впервые Блэк улыбается — мрачно, потому что глаза его не смеются. — Отлично, — говорит он, смиренно опуская голову, и на лицо наползает длинная черная прядь. — Какая мудрая, ответственная Лили. Ни слова упрека. Подруга героя. Конечно, она ни разу не вспомнит, как ее отец-маггл в свое время брал отпуск на службе, где составлял конторские счета, чтобы не нервировать маман, не скажет, как тягостно ожидание, как ужасно растить ребенка-сироту, и что муж клялся ей быть рядом и в горе, и в радости. И в беременности… Все, забыли. И пожалуй, пойдем выпьем. Джеймс долго смотрит на своего лучшего друга. На упрямо сжатый рот с полными губами, такими невинными для приговоров, на тонко вычерченный нос, чуткий к фальши, на весь его ангелический облик… Но видит только титанические усилия скрыть зависть к чужой сложившейся судьбе, скрыть свою неприкаянность, разочарование и сотню оттенков мнимой потери. — Сириус, — говорит Джеймс, касаясь его плеча. — Ты мой лучший друг. Ты всегда им был и навсегда им останешься. Ничто не изменилось. Просто на войне как на войне. — Ты идешь со мной надраться виски или нет? — отворачивается Блэк. — Нет, не могу. Меня ждет Лили. Ты же знаешь, каким я возвращаюсь после наших попоек. — Не буду скрывать, Джеймс, что это не тот ответ, которого я ждал, — ухмыльнулся Блэк, блеснули хищные зубы. — Конечно, я твой лучший друг. Но пить мне теперь предстоит в одиночестве. — Послушай… — Прости, Джейми. Я изрядная скотина. Мне нравится Лили, я хочу вам счастья и кучу ребятишек. Но в твоей идиллии мне нет места, потому что у нас с тобой одни тайны, а у тебя и Лили — другие. Это старо как мир. Было слишком много света. Я никак не привыкну к темноте. — Остынь, Блэк, — говорит Джеймс, и его глаза за стеклами делаются стальными. — Тебе, конечно, не нравится Лили и вообще ничто из происходящего не нравится. Но, знаешь ли, темнота… Не буду спрашивать, где ты ее усмотрел. — И не спрашивай. — Разве что это пассаж об Известно Ком… — Мне не нравится, Джеймс, что твоя жизнь должна стоять у всех нас на первом плане! — отчеканивает Блэк. — Мне не нравится, что ты ждешь от меня поддержки любых твоих идей, я словно обязан делить твою жизнь со всеми ее подробностями, слушать о квиддичных тренировках, о проделках Сопливуса, о беременности Эванс, о гостях и родственниках, о покупке дома, о твоей программе на лето, и всему быть свидетелем, я устраиваю мальчишник, Рем носится по магазинам, зачем? Идет война, никто ни в чем не уверен, и дурацкие планы… выглядят по-дурацки. Мы никогда не вернемся в тот день, когда действительно хотели быть вместе. Мы разошлись, Джеймс, хочешь ты того или нет, мне давно плевать на чемпионаты по квиддичу, меня тошнит от здешнего воздуха, витрин и рожи Петтигрю, меня тошнит от Черных Меток над домами, от того, что этим людям, там, за твоей спиной, плевать на полный мрак и на то, где мы оказались — пока их дом цел, они готовы вылизать ботинки ублюдкам, которые присвоили себе наш вчерашний день. Раскрой глаза, Джеймс! Ни у кого из нас нет будущего. Или вылизывай ботинки, или уезжай. Или умрешь. — Никто, — процедил Джеймс страшным голосом, — ни одна душа до сих пор не называла меня трусом. Я люблю Лили, но я останусь на этой войне до конца. — Я тоже останусь на этой войне до конца, — синие с желтой искрой глаза Блэка уставились прямо в переносицу Джеймса. — Я не дам ублюдкам никаких зацепок. Я не могу жить на два лагеря. И поэтому я не женюсь. — Знаешь что? — отстранился Джеймс. — Если бы ты любил и умел быть верным — ты пересмотрел бы свои слова. И тебе впрямь надо выпить. Может, протрезвеешь. — Да уж. Надо пойти и выпить. Никогда мир не кажется таким смешным, как после бутылки огневиски. — Извини, не могу разделить твою компанию… — Извиняю, Джейми. Ты крупно залетел. Не то что Лили. — Это шутка? — Нет, оскорбление. — А. Тогда ладно. Можно сказать, мне обидно. — Ну, я счастлив. — Цель достигнута. Я умру трезвенником. — Аналогично. Я сдохну в корчме. — Встретимся завтра, где обычно. — Салют.

________________________________

…Блэк стоит в «Дырявом котле», опершись на барную стойку, и тянет огневиски. В принципе, это удачный, пока не запятнанный вечер: тоскливый блюз заглох, стаканы парят в воздухе под регги, блестят пивные пробки и пузатые бока бутылок. В полутьме развалились завсегдатаи, и нет ни одного знакомого, которому так хочется дать по лицу. Хорошо тебе, Джеймс, травоядное сердце. Ты купишь дом — о, несомненно, и сад в придачу. У тебя и сейчас есть место под солнцем. Тихий ужин у прадедова камина, невеста с твердою рукой, счета в подарочной обертке, хрустит на зубах волшебный леденец. Хорошо Рему Люпину, который пашет грузчиком в порту на Темзе, ему от родни досталась уэльская развалюха, ее днем с огнем не обнаружишь, убежище от сил правопорядка. А у Блэка ничего нет, кроме работы. Чужой заброшенный коттедж, который он по-бандитски занял, в любой момент может выйти боком. Бродячья жизнь легка, но не надежна. В гнилом гараже под чарами невидимости стынет развороченный мотоцикл. Прошлогодняя трава шуршит в палисаднике. Пропади все пропадом! Все завтра. Все пропадом! Плевать, что сотня приятных, ненужных мелочей осталась в родительском доме, сотня вещей полезных, к которым привык с детства — но близок локоть. Надо было выносить их сразу, под крики матери, еще тогда!.. …И отдать Джеймсу. Или Рему. …Закопать в овраге, — подсказывает внутренний голос. — У всех полно своих проблем. Ты же никого не хочешь обременять, правда?.. Зачем он копил этот склад из чужих рождественских подарков, военных трофеев, хулиганских записок, плакатов, дурацких картинок, уморительных и понятных только им четверым?.. Школьная мантия… …Блэку сводит зубы, и он впивается в стакан. Но — поздно. Уже неистребим запах грозы, старых книг, прогретой древесины, влажной кожи и кориандра. От резких ароматов щиплет нос… Кончился кориандр. Теперь пахнет спиртом. На душе темно и пусто, пусто, пусто, как на испуганных улицах, как в классах на каникулах, как на пуританском кладбище. Некуда вернуться. И от разговоров хочется повеситься. — …полный разгром. Вынесли все под чистую! — … вот народ пошел… — А говорят еще — светская порода, мать твою… — Т-сс… а газеты говорят — это шайка обычная… — Вот и я!.. И дом-то чей?.. — Шишки Маклаггена. — Это который кичился своими предками? Клан такой, клан сякой… — Ш-шш… видать докичился… ага? — Ясно, был бы посговорчивей — не тронули бы… — …и чего теперь Маклагген? — Ну, примолк! Кто бы думал… однако вот… — Н-да… — А что эти?.. — Т-сс… — Да ну?!.. А череп?.. — Ш-шшш… …И кристально ясно, что чем дальше, тем больше будет этого птичьего языка. Теперь говорят междометьями, но все ясно. Ясно. Ясно. Стучит в висках алкоголь. Дзинь, дзинь, — звенит посудой беззубый Том, косясь на двери. Хлоп, хлоп, — вторит дверь. Минус трое. Плывут над головой котлы, качается лампа. Туда-сюда, туда-сюда. Тошно. Тошно. Тошно. И нет никого, кому можно было бы дать по лицу! — Что, боязно? — ржет Блэк, обернувшись. — Грязной кровью давишься?.. — Типун тебе на язык, — огрызается щербатый и длиннополый. — Молодой, а туда же… — Оставь его, Билли! Вдруг он… — Что, что, мистер?.. Язык проглотил?.. Или штаны намокли?.. — летит на пол колченогий табурет. — Видал, малый желает типун… — Не связывайся… — Я, может, разговор поддержать… — Печенки подвело, а?.. — наклоняется Блэк. — Думаешь, я из этих?.. Валяй! — Я твою породу, мальчик, с закрытыми глазами чую, — ставит стакан длиннополый, и хрустит суставами. — Грязной кровью, говоришь… Житья от вас не стало, недоноски меченые… Старуха справа цокает языком. Блэк отклоняется и залпом осушает стакан. Под руку немедленно приходит тычок, но это не способно перечеркнуть мутного, краткого счастья. Меченые недоноски! Вот именно! Палочка зудит в кармане под цепкими пальцами. — Ты кого мугродьем назвал? — надвигается детина. — Падаль долговязая?.. — Да уж не боров тугоухий… — Ты кого… — Морду вытри, герой! — Да ты!.. — Черти!.. Хрясь, хрясь — только брызги из-под кулаков, кап, кап, кап — потекло со стойки, отлично наяривает ударник, Give it to me, How I need it, How I need it, How I need it… Старуха колотит в такт костылем. — …Парни! — грохочет над головой. — Время вышло!.. — Оу йоу!.. — Что, добавки?.. — Иди проспись на пол!.. — Сволочи, это ж виски!.. — Том, пошевели задом! — Время вышло!.. — звон, подкошенные коленки, заляпанный пол. И тишина. …Медленно плывет в радужных кольцах лампа. Туда… щиплет в носу… сюда… звенит в ухе. Разжимается в груди пружина. Легко в груди. Регги спотыкается и переходит в кантри. Мой поезд едет налегке, держу удачу в кулаке, три новых сикля в кулаке, вот так-то!!! Разворачиваются и светлеют опухшие лица завсегдатаев. Подрагивают смешками выразительные спины. Палочка падает Блэку на расставленные коленки. Вот так-то! Вставший детина, сплевывая, потирает бычий лоб. — Парни, время вышло! — кричит беззубый Том, тыча в потолок. — Мы закрываемся! — Погоди, Том! Имей совесть! — Дай допоют, это моя любимая! — Дай-ка еще виски… — Мы закрываемся! Туда — или сюда! Кому в город — выходи!.. Блэк мотает головой и поднимается. Стучат лавки. — Проход закрывается через пять минут! Туда — или сюда!.. …Грохает дверь наружу. Щелкают хлопки аппараций. Меркнет свет. Злодейски замедленная музыка уже не похожа на кантри, а походит на вой мучимого гормонами кота. Все тише, все замогильней… Лыбится беззубый рот. Блэк смотрит на ненавистные двери. На одну, на другую. Надо было обменять деньги — тогда он догнался бы в Лондоне. Или еще по дороге сюда закупиться виски… Тогда трава не расти. Чертов чистюля Джеймс. …И вдруг. Из-за дальнего края стойки. Никого не видя перед собой. Выворачивает. Удача.

* * *

Блэк отворачивается и моментально пригибает голову. Пыльная спина — привычное зрелище в этот час в подобном месте. Косит через плечо. — Не обольщайтесь, МакНейр, — цедит ненавистный, пресыщенный голос. Натренированное ухо Блэка и раньше вылавливало его из любого шума, так что ошибки быть не может. — Аналогично, — басит спутник. — Вам вообще не на что надеяться. — Да неужели? А мне думается, у вас не поднимется рука… после всего случившегося… — Легко, Северус, легко!.. Рраз — и пополам… — Вы блефуете. Две черные фигуры останавливаются в шести шагах от Блэка. Одна коренастая, блестит дорожкой петель и брегетом. Другая тощая, в сюртуке — мантия висит на локте — натягивает белую перчатку. У Блэка схватывает живот. Что они там делали за поворотом стойки?.. Столько времени? Пока он тут сражался с трусами, испугавшимися меченых недоносков!.. А они, сочувствующие «этим» — легки на помине!.. Ступить некуда… — Ну до свиданья, друг мой. Дела!.. — Не прощаюсь. — Мерзкие, двусмысленные интонации способны вывести из себя кого угодно. МакНейр, помедлив, решает пожать спутнику руку. Блэк не верит своим глазам — он пьян, и отчаянно косит — и это спасительная лазейка. Потому что МакНейр — чертов ублюдок-тупица, работающий при Министерстве палачом, отличная карьера для зазнаек со Слизерина — берет руку спутника, ту, что без перчатки, и медленно подносит к подбородку. Рука лежит поверх черной перчатки непристойно, женственно, естественно… Тошнотворно! В последний миг морок рассеивается, спутник дергает плечом, и странное рукопожатие завершается на уровне галстучных булавок. Вымученно, неудобно… Блэк чувствует, что трезвеет. — Паркинсон-Холл! — кивает МакНейр и с хлопком проваливается в тартарары. Его спутник спокойно надевает вторую перчатку. Идет к камину. Запускает руку в карман. Блэк в низкой стойке мчится следом. И потому отчетливо слышит: — «Кабанья голова», Хогсмид!