Почти восемнадцать.

Дживон улыбается в ответ, закусив губу, от чего на её щеках выступают ямочки, до одури умиляя очерствевшее сердце, которое растопляет это местами неадекватное недоразумение. Ким быстро приходит в чувства и возвращает прежнее выражение лица, не замечая, как пристраивается между ног, — Чего смотришь на меня? — выгибая бровь. — Знаешь, когда ты улыбался, мне показалось, что ты хороший, но ты урод моральный. — Не думай, что я буду под тебя подстраиваться. — Ким, мать твою, Тэхён! Иди нахер, ладно? — Ого! Вот это словечки вырываются из уст дамы. — Твои шлюхи под тобой стонут со словечками похуже. — А как будешь стонать ты? — А кто сказал… — смотрит вниз, на то, как бугорок касается ткани трусов, начиная медленно тереться. — Тэхён, даже не думай. — Я хочу, а значит, сейчас самое время лечь под меня. — Нет. — упирает руки в мужскую широкую грудь, стараясь не поддаваться к сладко тянущему чувству внизу живота. — Да, Вон, да. — тянет уголки губ вверх, часто дыша, проклиная обострённые чувства который раз за два дня. Опасная у него ухмылка, не предвещает ничего хорошего. Он склоняется над ухом, аккуратно и быстро расстёгивая самую верхнюю пуговицу рубашки. — Как хочешь, — целует в шею, — пальцами, — кадык и склоняется над другой стороной, — или членом? — кусая мочку уха, в которое он дышит тяжело, до появления табуна мурашек на молочной коже. — Ты заставишь меня об этом забыть? — Конечно. — прижимается бугорком к промежности сильнее, тем самым раздвинув половые губы, расстёгивая вторую и третью пуговицы, ладонь проскальзывает под белоснежную ткань, касаясь голой груди и моментально вставшего соска, что начинает перекатываться между пальцами, а парень упивается сладким стоном. — Кто-то говорил, что не прогнётся подо мной. — Ты заставляешь меня делать это… — выпаливает на одном дыхании, выгибаясь в спине, чувствуя, как его член ширинку рвать начинает, наружу просится, наливаясь кровью ещё больше. — Если не хочешь почувствовать его в себе, — он отстраняется и прижимается резко, без предупреждений, что заставляет Дживон открыть рот. — то встань на колени и сделай минет. Учиться долго не придётся. — Пошёл нахрен. — она тянется к его запястью и сжимает его, закрывая глаза, коря себя и природу. — Грубо, однако. — Ким рвёт рубашку на женском теле, оголяя туловище, покрытое синяками и полосами, которые не красные, а синие, аж смотреть больно и желание убить снова просыпается, но отступает, когда её ноги обвивают торс, стараясь прижать к себе парня максимально близко, хочется скорее почувствовать, какого это, кончать от возбуждения, которому ты поддаёшься сам, а не лезвие ножа управляет этим. Ким принимает сидячие положение, склоняясь вперёд, сжимая одно полушарие в большой ладони, а другое кусая, задевая зубами бусинку, вырывая стоны. — Т-Тэхён… — спина прогибается сильнее и дышать становится тяжелее, кажется, будто воздуха здесь вообще нет. Вот-вот и можно кончить от укуса за ареол, чувствуя, как парень улыбается по-дьявольски, расстёгивая свой ремень, ширинку, вставая на колени, стягивая джинсы до колен вместе с боксерами и виду представляется выпирающие венки сквозь кожицу тонкую, да и в общем, член слишком большой, страшно представить, до куда может достать головка. Тэ одним движением опирается о изголовье кровати, держа Джи за талию, стягивая ногами с себя джинсы и нижнее бельё, разрывая тонкую ткань с тазовых костей, любуясь телом, которое сейчас полностью в его власти, в которое он входит лишь головкой, прижимая к своей груди. Зубы впиваются в плечо парня, руки обвивают шею и рот открывается в немом стоне, когда половой орган заполняет её внутри резко и по самое основание. — Детка… — шепчет Ким, не решаясь начать двигаться. Хочется остаться так внутри, чувствовать это самое тепло, которого не найдёшь во всех остальных, чувствовать, как тяжело вздымается грудь, как её зубы доставляют приятную боль, как её сладкие стоны заполняют тёмное помещение. Придерживает рукой за правую ягодицу, другой обвивает талию и начинает двигать бёдрами вверх-вниз, входя особо плавно и осторожно, глубоко. Помогает Ван двигаться, насаживая на член и снова приподнимая тельце, наслаждаясь узкостью, что сохранилась после такого количества секса с ублюдком. Легче было притвориться бревном, там, с отчимом, противно было думать о возбуждении, но здесь… Здесь ощущения совсем другие. Здесь есть удовольствие и чувство, которое проявляется, когда Ким входит о всю длину. — Тебе хорошо? — протягивает со стоном, откидывая голову назад. — Очень… — сейчас хочется доставить нежность, от неё сотни салютов перед глазами, а тела дрожат. Парень давит на талию, не позволяя встать девушке, пытаясь слиться воедино, рыча, пока Ван громко вскрикивает в оргазме, выгибаясь в спине до хруста, ногтями протыкая кожу на шее вампира, что кончает не выходя, утыкаясь лбом в ямочку между её рёбрами, тяжело дыша, не в силах что-либо сказать, кроме как поднять голову и поцеловать под небольшой грудью, держа руку на ягодице, слегка оттягивая её в сторону. Убеждается прямо сейчас, что он выбрал именно ту, которая не без грехов, но приняла сущность этого парня, не шугаясь и не прося пощады, у которой хватило смелости ему хамить, пока остальные зажимаются в угол. Не стыдно будет взять её за запястье при всех, если понадобится сказать: «Моя девочка», но больше, он её не коснётся, как бы не было тяжело и желанно. Вокруг полно шлюх, которые существуют для того, что бы их драть, но эту, он трогать не станет, пока та сама не захочет. Безусловно, он не тот, кто будет показывать какие-либо чувства на публику, и плевать, что сейчас он идёт против принципов, но ради того, что бы вспомнить, какого быть влюблённым мальчиком, он готов отдать свою сущность. Сейчас, она действительно в замешательстве. Этот парень симпатизировал как человек с самого начала, а сейчас, уже второй день бредит его глазами, голосом, вампиризмом. Таких сложно найти, он как слиток золота, что закопан глубоко под землёй в чистом поле и порой, приходится перекапывать леса, дно озёр или прудов, что бы найти то, о чём грезят все. Но когда ты находишь то, что искал, когда другие говорили, что такого вида не существует, можно смело сказать: «А не пошли-ка бы вы все на огромный хрен?».