Разделенные: два имени для одного. Часть 1

Музыка для атмосферы. Этакий детский мотивчик в примеси с нереальным трэшем. Поймете, почему) Vexent – 哀なんて青春。 Я помню мягкие стены, бывшие когда-то белыми, но ныне пребывавшие с грязно-желтыми пятнами. Помню их запах. Такой сыровато-плесневелый с нотками пыли. Такая обивка была по стенам моей палаты, в которой я находился несколько лет. Я помню потолок, к которому крепилась тускло мигающая лампа. Мне до нее было не достать, но напоминала она заляпанную грязью грушу. Знаете, как бывает со смородиной после дождя, когда она слишком низко висит над землей, и дождевые капли эту самую землю тревожат, она оседает на ягодах. Чем была заляпана моя лампа – загадка. Но это явно было что-то с большим количеством микробов. Интересно, на подобного рода вещи обращал внимание только я, или мой сосед тоже? Большую часть времени он сидел на своей узкой кровати, подобрав под себя ноги и покачиваясь из стороны в сторону. Скрюченную пятерню пальцев он всегда держал в грязных спутанных волосах, напевая одну и ту же песню, и я подозревал, что песня эта состояла из нескольких языков сразу. Помню я и небольшое окно, на котором была решетка. Иногда за нее забивались листья и долго шуршали о пошарпанную оконную раму. Наверное, там, за окном, росли рядом деревья. Может быть, даже совсем около здания. Увидеть бы хоть одним глазком… А еще я помню свое имя. Меня звали Итан. И мне было почти двадцать четыре года. Место, в котором я находился до момента своей смерти, мне не нравилось. Я считал, что меня сюда упрятали специально. Новая пассия отца побоялась, что я могу претендовать на наследство, хотела мою часть получить для своего отпрыска. Сводного брата я любил и не имел ничего против него. А вот мачеха… Не сыграло роли даже то, что я был достаточно взрослый. Это с маленькими детьми сейчас расправляются на раз-два. Со мной же она работала долго. Препараты, которые я принимал после смерти матери, и которые добродушная мачеха забирала каждый раз из аптеки вместе с рецептом, травили меня на протяжении нескольких лет. Кто ж знал… Вот и я не был в курсе. В психушке, ну или «лечебнице», как им угодно, мать их, со мной не церемонились. Буйный, значит буйный. Овощ так овощ. Мне даже прикидываться не пришлось, таблетки отравили меня. И на одной из потасовок во дворе клиники меня задели. Итогом стало то, что меня поместили в одиночную камеру для буйнопомешанных. То ли с дозой не рассчитали, то ли я так дергался, но «успокоили» меня знатно. Я ощущал судороги, которые шли по всему телу. Обнять себя не получалось, я был скован смирительной рубашкой. Не самая лучшая смерть, скажу я вам. Подыхать в луже собственной блевотины – не кайф, совсем не кайф. Вонючий пол, обитый таким же мягким материалом, что и стены, раздражающая гудящая лампочка, отсутствие окон, и я, скрюченный и обездвиженный. Умирал я долго. Или, может, мне так просто показалось. Кто знает, как тянется время на самой границе между жизнью и смертью. Если бы у меня спросили, умер ли я тогда? Я бы ответил – черт, а как иначе-то? Но сейчас понимаю – что-то нифига… Многие ломают голову: есть ли жизнь после смерти? Могу ответить точно: есть. Правда, пока сам не попробуешь, не поверишь и не поймешь. Каким словом это можно назвать? Перерождение? Тогда чем я подобное заслужил? После того, как из носа исчез запах рвоты, а тело перестало сотрясаться в судорогах, я погрузился во тьму. Во многих книгах пишут про ощущение невесомости и полета, небывалую легкость из-за отсутствия тела. Херня, скажу вам лично. Моя уставшая от всего душонка угодила во что-то вязкое и холодное, будто муха в густой кисель. Но из-за темноты вокруг я не мог сообразить, что это. Ни рук, ни ног я не чувствовал, будто я – это только одно нечто, без всяких там отростков. Глаза не моргали, рот не открывался, а конечности не слушались и вообще исчезли. Юмор был неуместен, меня обуял нереальный страх, что так теперь будет вечно. Но вслед за вязкостью пришло ощущение боли и тяжести. Веки не открывались, легкие обожгло, и я закричал. Я честно кричал, но изо рта вырывались только кряхтяще-свистящие звуки, да такие громкие, что голова заболела. Тело ощущало прикосновения, а слабый слух улавливал голоса, ранее мне незнакомые. Неужели я не сдох в той камере, и меня нашли санитары? Язык был непонятен. Он вообще не был похож ни на один из известных мне языков. Я попытался разлепить глаза, получалось слабо, а передо мной мелькали неясные фигуры. Свет ослепил меня, и я снова закричал. Да что же такое! К общей слабости добавились тянущие боли в области живота. Я ощущал, что скован, будто меня держат, приковали к чему-то тяжелому и теплому. Рукой я упирался в это, пытался оттолкнуть, но боль в животе только усиливалась. Я распахнул глаза, смутно видя пятна перед собой. Они сменялись со светлых на темные, голоса не прекращались, а я не мог понять, почему мое тело настолько непослушное. А еще у меня было ощущение, словно мой воспаленный разум раздирают пополам, в голове роились мысли, но не только мои, но и чужие. И я также не мог разобрать ни слова. Провалившись во тьму, ощутил я что-либо спустя время. Я не знал, сколько его прошло, но тянущая боль в животе никуда не делась. Напротив, она только усилилась, появилось жжение, я замолотил руками, пытаясь избавиться от источника сильной боли, но мои руки быстро взяли в захват, не позволяя пошевелиться. Боль я также ощущал двояко, словно я и еще кто-то внутри меня. Повернув голову и потеревшись лицом обо что-то мягкое подо мной, я разлепил глаза, широко раскрыв их. То, что я увидел, повергло меня в шок. Надо мной нависал человек. Его худое лицо, посеревшее от тени черных волос, что свисали вниз, было строгим и сосредоточенным. Тонкие сухие губы что-то хаотично шептали, но я не мог разобрать ни слова. Широкая ладонь с длинными тонкими пальцами была занесена надо мной, а от самого центра ладони струилось вниз голубоватое свечение. Я перевел взгляд туда и ужаснулся. Тело, в котором я находился, было не моим! Оно принадлежало ребенку. Маленькому, тщедушному существу, дрожащему от боли. Или дрожал я? Но это были не все потрясения. В области живота, около не заросшей еще пуповины (ребенку было от силы несколько дней от роду), была оттянута кожа. Она некрасиво краснела у основания, а рядом со мной лежал еще один ребенок. И мы были соединены этим самым коротким участком кожи! Увидев это, я закричал, задергался, но боль никуда не ушла. Напротив, то свечение, что отходило от ладони сурового мужчины, окутало место сращивания двух тел, причиняя новую боль. Я закатил глаза, ногами пытаясь оттолкнуть, защититься, ибо руки держали. От всего этого в голове возникла полная каша. Мне казалось, что я ощущаю не только боль тела, в котором оказался, но и того младенца, что лежал рядом и не подавал никаких признаков жизни. Только стук бешено колотящегося сердца я ощущал, как свое собственное. Боль стала такой нестерпимой, что я потерял сознание опять. В который раз.