Условная переменная

***

«В кого ты превратился? – шепотом сказал себе Кёнсу. – В машину Тьюринга, которая не знает, сколько ходов сможет продержаться, когда на ленте одни нули». Он стоял у окна в одной нижней рубашке и хлопковых трусах и курил, ежась от холодного воздуха, идущего из открытой верхней рамы, наблюдал из-за шторы за хлебной лавкой на другой стороне улицы. Сейчас без четверти два, потому что из-за угла показался сухонький старик в темном мешковатом костюме. Он зайдет внутрь и ровно в два выйдет на улицу, прижимая к потрепанному пальто бумажный кулек. Старик еще ни разу его не подводил. Су иногда ловил себя на мысли, что этот старик вовсе и не человек, а какой-то хитрый механизм, которому его создатель в насмешку придумал такой скудный смысл существования – без опозданий и пропусков ходить в хлебную лавку. Задребезжали стекла – в двух кварталах от дома прошел поезд. Из дымохода в камин осыпалась зола. Кёнсу докурил до бумажной гильзы, с легкой ненавистью закидывая окурок в бронзовую пепельницу. Пора собираться на работу. Ему никак не удавалось бросить. Раньше, во время войны, он курил, чтобы думать. Размеренность этого ритуала упорядочивала мысли, заставляя превращать путанные рассуждения в стройные формулы – вместе с дымом он вдыхал блаженство озарения. Кроме того, никотин заглушал голод. А теперь сигаретный дым помогал не думать. Не вскрывать старые раны. Не задавать вопросы: от кого он сбежал в кирпичнокрасный Манчестер – от осуждающих взглядов или от самого себя? Су прошел в комнату, оклеенную приглушенно синими обоями. Потоптался на месте в растерянности, перевел взгляд на кровать, задернутую пологом – закралась мысль сказаться больным и провести весь день за чтением, обложившись подушками. Затем все же скрипнула дверца гардеробной. Белый мягкий воротничок обхватил шею. Серебряные запонки легли в манжеты. Высокие шелковые носки обхватили мускулистые икры. Пальцы пробежались привычно по гульфику, проверяя, застегнут ли он. Что еще осталось? Расчесать и чуть уложить маслом густые темные волосы. Пройти в кабинет. Запихнуть в порыжевший от времени портфель охапку бумаг, исписанных бисерным почерком. Надеть чуть поскрипывающие ботинки на толстой подошве. Накинуть пальто, не утруждая себя застегнуться. Кёнсу толкнул незапертую входную дверь, спустился вниз по скрипучей лестнице – три первых ноты «Кампанеллы» Паганини – и застыл нерешительно на крыльце. Погода стояла абсолютно декадентская. День сразу стал казаться дрянным, а мысль о лекции в холодной аудитории, наполненной запахами пота и мокрой шерсти, ввергла в отчаяние. Казалось, что он сразу отяжелел от скопившейся в воздухе влаги. Нет, возвращаться нельзя. Пропусти хоть один день – и бумажная работа покатится снежным комом и придавит его. Разбитыми улицами он шел в сторону трамвая. До остановки полквартала – приедет он, звеня и искрясь дугами на повороте, через семь минут. Прохожие, мельком взглянув на сосредоточенно спешащего, принимали его за студента. Девушки чуть отворачивались, хихикая подругам в ушко: «Какой симпатичный парень». Но если бы они присмотрелись поближе, то увидели бы легкие морщинки у глаз и намечающуюся седину в висках – через полтора месяца ему исполнится тридцать пять. Кёнсу даже не замечал, погруженный в свои мысли, что идет по тротуару против толпы. Впрочем, он всегда шел против толпы.

***

Несмотря на опасения, день выдался не таким уж и паршивым. Сначала красная печать на бандероли, ожидавшей его у дверей кабинета, возвестила, что долгожданная рукопись прибыла, затем лекция пролетела незаметно, или так показалось самому Су – он воодушевленно рассказывал о воздушной стройности теоремы Гёделя и не без доли бахвальства о собственной ее интерпретации, которая получила признание математического сообщества. И самое приятное – его кружка нашлась. Эти маленькие радости ненадолго согрели сердце.

***

После занятий он завел привычку идти не домой, а в «The Old Wellington» за два квартала от работы. Дома было одиноко – он так и не обжился в новой квартире, слишком просторной для него. Она подошла бы для человека с твердой почвой под ногами, с женой, детьми, на худой конец, собакой. У Кёнсу не было ничего из вышеперечисленного. Кроме того, его собственная стряпня была антиискусством, а в «The Old Wellington» прилично готовили. Паб был небольшим, похожим на коробку для сигар – пропитанные тиковым маслом деревянные панели на стенах, грубоватая мебель, лампы зеленого стекла над каждым из столов. Кёнсу ответил едва приметным кивком на приветствие и поспешил к любимому столу в углу – гипсовая треска равнодушно взирала на него со стены. Су улыбнулся ей как старой знакомой. Он продрог по пути, и кроме привычного ужина – томатный суп с горошком, пастуший пирог и пинта эля, заказал сразу же порцию джина. Лампа лила зеленоватый свет на стол, сквозь окно уже было не разглядеть улицы – время приближалось к восьми. В ожидании еды вытащил из портфеля увесистый конверт из серой, ноздреватой бумаги, извлек присланную рукопись в предвкушении чтения. Обычно в этом пабе было тихо. Главные источники шума – студенты редко забредали сюда. Чаще тут собирались старожилы, которые еще до войны цедили за приземистыми столами свой алкоголь, редкие командировочные, без цели шатающиеся по городу в последний вечер перед отъездом, неприкаянные калеки, которые вернулись с фронта в пустоту, клерки средней руки. Все они выпивали тихо и с надрывом, погруженные в свою тоску. Было забавно ощущать себя частью этого молчаливого братства. Но в этот раз Су не повезло. Вместе с принесенным джином в паб принесло шумную компанию – они громко смеялись, шальные от молодости и дешевого пива, перебивали друг друга в желании рассказать все и сразу. Оттого он никак не мог сосредоточится на этой чертовой работе – смысл слов и чисел уплывал, будто сорвавшийся с лески воздушный змей, стремительно и неотвратимо. Кёнсу окинул их возмущенным взглядом. Один из парней перехватил этот взгляд, нагло улыбнувшись в ответ. Су скривился, высокомерно подняв бровь, и снова уткнулся в рукопись, давая понять, что наглец не стоит его внимания. Поэтому неприятно удивился, когда перед ним на стол бухнулась кружка с пивом. Мелкие брызги попали на бумагу, и Су машинально прикрыл листы руками, а затем поднял глаза и увидел, что наглец развалился перед ним на стуле и оценивающе его разглядывает. Кёнсу насупился, но смолчал – ему совсем не хотелось тратить время на выяснение отношений, тем более, что он наперед мог рассказать все реплики. Начнется все с банального «чего смотришь», а закончится размахиванием кулаков. Нельзя сказать, что Кёнсу был слабаком – частная школа, а затем университет всячески поощряли стремление молодежи к спорту и заботились о физической подготовке будущей элиты страны, так что поставленный удар и быстрая реакция склонили бы чашу весов в его пользу, просто он считал все это нецелесообразным. Да и, стыдно признать, несолидно в его возрасте и с его статусом ввязываться в драку с юнцом. Ведь было ему лет двадцать, не больше. Наверняка задира – над левой бровью белел заметный шрам, а руки были в ссадинах. Но взгляд оказался неожиданно теплым. И цвет глаз под стать – карие, с золотинкой у радужки. Но парень его удивил. Он с шумом придвинул стул и спросил: – Что читаете? – Не думаю, что вам будет интересно, – сухо ответил Кёнсу. – Да это я так, поддержать разговор спросил, – с обезоруживающей прямотой ответил тот. – Мне не очень интересно совсем. Кёнсу вопросительно поднял бровь: – Так зачем же вы ко мне подошли? – Познакомиться. И сделал со стороны незаметный, но совершенно непристойный жест. Кёнсу разозлился. К нему еще не подкатывали так вульгарно. И оттого он принял это на свой счет. Как он выглядит со стороны? Как настолько отчаявшийся, что пойдет с первым встречным? Пытаясь унять раздражение, он процедил: – Мне пора. Парень откинулся на стуле, как показалось Су, с некоторым пренебрежением наблюдая, как он сражается с застежками портфеля, но не сказал ничего. Кёнсу вышел из паба, намереваясь нырнуть в темноту улицы, но застежки, наспех закрытые, будто назло раскрылись, и рукопись ринулась на мокрый камень. Су неловко присел, собирая разлетевшиеся листы, чертыхаясь про себя, как услышал знакомый голос: – Вам помочь? – Я не нуждаюсь в помощи, – как можно суше ответил он. – Нуждаетесь, – не терпящим возражений голосом сказал парень. – И я не про листы. – Как бестактно, – фыркнул Кёнсу. Он поднялся, держа портфель как щит перед собой. Его слегка качнуло от всплеска эмоций. Парень стоял почти вплотную – он был выше, чем Су предполагал. Ладный, смугловатый, с открытым взглядом и очень красивой улыбкой, мгновенно преображающей простоватое, кажущееся чуть сонным лицо. Какой разительный контраст с его речью, пересыпанной вульгаризмами, с ошибками, выдающими его происхождение. Пальто его было расстегнуто – из-под него виднелся пуловер дешевой шерсти с воротничком рубашки, чуть криво и оттого трогательно торчащим. – Ага, – согласился парень, почесав нос. – Но я не хотел обидеть. Просто вроде как никто не обижается. Кёнсу хмыкнул про себя – он знает слово «бестактный», но ничего не ответил, предпочитая молчание, которое накрыло их на этом крохотном пятачке у входа в паб ватным одеялом. Су показалось, что этого явного намека будет достаточно, но парень вдруг выдохнул, без смущения переходя на «ты»: – Я же видел, как ты на меня смотрел. Кёнсу бросило в жар – значит, он все правильно понял. Его хотели поиметь. Но сказал как можно равнодушней, чуть склонив голову: – Я не понимаю, что вы имеете в виду. Но тело слишком неоднозначно отзывалось на соблазнительно низкие обертоны в голосе этого юноши. Нужно было уходить прямо сейчас, вежливо кивнув напоследок – воспитание не вытравить. – Так очевидно, что ты сбегаешь, – сказал ему парень, покровительственно смотря сверху вниз. – Но почему? Не хочешь меня? Кёнсу замер, ошарашенный такой откровенностью – это было не завуалированным вопросом, подкрепленным многозначительным молчанием, как принято делать в кругу приличных людей, а прямым предложением секса. Су взглянул на парня – тот смотрел на него не таясь, и взгляд был по-мальчишески светлым, но что-то шальное и очень голодное мелькнуло в зрачках – так тень морского хищника скользит под толщей воды. А ведь совсем недавно (или это было так давно?) он был таким же – только с тонким налетом цивилизованности – скрывал вот такое же неприкрытое желание за изящным флиртом. Его манила эта любовная теория относительности, непонятно куда ведущие кривые отношений, синусоиды ссор и примирений, вся эта лишенная логики логика любви. Все это придавало соль его жизни. Но вся она испарилась от долгого марафона. И сейчас эта игра пугала его – обессиленного и сошедшего с дистанции. «К черту», – взметнулось внутри, заставляя забыть все осторожные «а если». Он стиснул зубы, кивнув: – Я живу недалеко.

***

– Чаю? – церемонно спросил Кёнсу и тут же проклял себя за сказанную глупость. Парень, казалось, не обратил внимания. Он бродил по гостиной упругими шагами, рассматривал стопки книг вперемешку с альбомами с репродукциями импрессионистов и помятыми черновиками, высившимися просто на полу. Прошел к столику с пузатыми графинами возле мягких кресел – оазис уюта в пустыне необжитого дома. – Никак не найду время все разобрать, – пожал плечами Су. – Это, значит, ты тут живешь? – оживился неожиданный гость. – А я думал, что это просто местечко для перепиха. Как-то тут пустовато. Наверное, безопасней было сказать именно так. Кёнсу запоздало понял, что даже имени парня не спросил, а привел его в дом. Какая неосмотрительность! – Просто я недавно переехал в Манчестер. А ты? – он сделал многозначительную паузу, в надежде, что парень все поймет и избавит его от унизительного вопроса напрямую. Тот сощурился, будто оценивая, а затем удовлетворенно кивнул: – Я слышу, выговор не наш. А я всю жизнь тут прожил. Меня, кстати, Кай зовут, – и протянул ему тяжелый стакан, будто Кёнсу пришел к нему в дом, а не наоборот. Кёнсу отпил немного и, поставив стакан на каминную полку, присел на корточки, вороша угли в камине кочергой и складывая дрова пирамидкой: – Милое имя. Меня можешь называть Су. – Я работаю тут, на местной фабрике. Мать еле уговорила начальника взять меня. А ты, наверное, студент, – с легкой завистью в голосе протянул он. – Мне тридцать пять, – припечатал Су. Ему внезапно стало смешно – видимо, полумрак паба, пара пинт пива и его мальчишеская фигура сыграли роковую роль. Он встал, вызывающе выставив подбородок. Пламя в камине стало разгораться. – Мои извинения. Мне снова перейти на вы? Су вздохнул: – Не стоит. Просто я подумал, что твои ожидания…. Кай прервал его: – Не хочу терять время на вежливые разговоры. Кёнсу лишь хмыкнул, теряясь от такой бесстыдной наглости. Все правила приличия, все церемонные ужимки среднего класса казались на фоне этих откровенных слов и жадного взгляда бесконечно пошлыми. И предвкушение обещанного заставляло нетерпеливо ерзать. Он снова почувствовал азарт любовной игры. Кай подошел вплотную, потемневшим взглядом всматриваясь в лицо Су. Кёнсу подумал, что он будет нетерпеливым, как все в юности, сразу захочет перейти к постельной гонке, но Кай просто коснулся рукой его щеки и замер в нерешительности, враз растеряв всю свою недавнюю грубоватую самоуверенность. Его ладоням не хватало мягкости, но прикосновение было нежным. Кёнсу сам потянулся навстречу, легко поцеловав в уголок губ, пробираясь под джемпер, оглаживая тело. Кай задышал учащенно, прижимаясь ближе, скользя языком внутри его рта. По телу пробежала сладкая дрожь. Кёнсу застонал, когда Кай, не разрывая поцелуй, стал расстегивать на нем рубашку, а затем скользнул рукой ниже, сражаясь с тесными пуговицами на брюках, путаясь в ткани, погладил твердые мышцы живота, спускаясь к паху, а затем, сомкнув пальцы на твердом члене, начал двигать рукой. Горячее дыхание обожгло шею Кёнсу. Он положил ладонь поверх пальцев Кая, заставляя его двигаться быстрее. Кусая губы, отдался восхитительному ритму. Он услышал тихий смешок, когда забился в судорогах удовольствия, орошая горячим семенем их сплетенные пальцы. А затем, переведя дыхание, сказал резко и отрывисто: – В спальню. Живо.

***

Кай ушел почти сразу. Пока Кёнсу лежал, совершенно опустошенный, тот встал, ничуть не смущаясь своей наготы, собирался, прохаживаясь перед ним – такой разгоряченный, с сытой улыбкой. Неспешно надел рубашку, встал перед зеркалом, приглаживая волосы. Кёнсу ощутил, как жаркое возбуждение накатывает на него с новой силой. Но одна мысль не давала ему покоя. – Почему ты решил подойти именно ко мне. Это так заметно? – «Это»? – рассмеялся Кай. – Нет. Все проще. Я видел тебя однажды на Оксфордской улице, ну, там, за железнодорожным мостом. Кёнсу напрягся. Голос его сразу стал жестким, с недобрыми интонациями: – И что ты там делал? Кай ухмыльнулся: – А что там делал ты? Там, где Оксфордская дорога переходила в улицу, за недавно восстановленным железнодорожным мостом открыли кинотеатр и молочный бар – это было довольно иронично, учитывая, что творилось там по вечерам. Аллея, освещенная мягкими огнями фонарей, почти всегда была многолюдна. Сюда стекались те, кто не мог позволить себе посещать респектабельные заведения – разношерстный поток мужчин, которые желали вырваться из жестких рамок семьи, работы, жаждали внимания, плотских утех, ласки или денег. Однажды Кёнсу тоже отправился туда, влекомый любопытством и желанием. Он помнил темную аллею, сырую листву под ногами, запах мокрой шерсти от пальто, холодящий ветер и незнакомые горячие губы на ноющем члене. Острота ощущений заставила колени дрожать, но произошедшее оставило в нем чувство брезгливости, и больше он туда не ходил. Все очарование момента пропало. Он хотел денег? Кёнсу постарался отогнать эту мысль – слишком отвратительно было о таком думать. Кай смотрел, щурясь, будто прочел его мысли, а затем улыбнулся, и эта улыбка была как нож под ребра. – Мне пора, – нетерпеливо сказал он, посмотрев на Су, сидевшего на кровати все еще обнаженным. – И кстати, я со смены хожу через Оксфорд-роуд, – и замер в ожидании, вопросительно приподняв бровь. – Да, – сказал Су растерянно и торопливо. – Я провожу тебя.

***

Стрелки часов перевалили за шесть, когда Кёнсу наконец покончил с бумажной волокитой и запер кабинет – щелчок замка отдался эхом в коридоре. Студенты давно разошлись – кто в библиотеку, кто – прожигать молодость. Величественное здание университета опустело – только кое-где в профессорских кабинетах светились окна. Он нырнул под арку и вышел на аллею, ведущую к Блейкли-роуд. За пределами окруженного мощными стенами университетского двора было ветрено и промозгло. Туман сползал на дома клочьями. Фонари светили тускло, а силуэты редких прохожих были размытыми и нечеткими, будто призраки на фотографиях в туристических путеводителях. Задувало за воротник и руки сразу задубели (он не выспался, собирался второпях, разлил кофе и забыл шарф и перчатки). Единственным желанием сейчас было выпить грога. Точней, единственным предлогом пройти два квартала, чтобы зайти в полутемное тепло и надеяться на встречу. После той ночи Кай никак не шел из головы. Что-то в нем цепляло и не хотело отпускать. Может, эта его манера говорить, или чуть сонный взгляд, а может, обезоруживающая откровенность? Су не знал. Кёнсу был знаком с теорией вероятности, но никак не мог высчитать шанс увидеть его снова. Слишком много было переменных: ему пришлось уехать на неделю, и он не знал, приходил ли Кай в паб после той ночи. Хотелось ли ему встретится еще раз? И если приходил и не застал, не истолковал ли все по-своему? У Су голова кругом шла от этих мыслей. А еще он боялся признаться себе, что Кай ему понравился, как давно уже никто не нравился со времен Лондона. Но теория вероятности пошла ко всем чертям, когда он свернул из-за угла на Бриджфорт-стрит и чуть не наткнулся на Кая. Проклиная себя за мальчишескую трусливость, Су юркнул за угол дома, пытаясь унять колотящееся сердце. Как в замедленной съемке, он смотрел, как Кай прошел мимо, остановившись в метрах десяти. Кёнсу замер, ожидая, что его нелепую маскировку раскрыли и приготовился нацепить фальшиво-приветливую улыбку. Но Кай лишь поднял повыше воротник, и двинулся дальше, так и не заметив приникшего к стене дома мужчину. Кёнсу жадным взглядом проследил, как тот удаляется от него своей особой, чуть развинченной походкой – он ее хорошо запомнил, когда Кай голый расхаживал по его спальне. Су сжал кулаки и осторожно выдохнул – поднялось облачко пара. Он ускорил шаг и поравнялся с Каем. – Хочешь выпить? – спросил он с растерянной улыбкой.

***

За окном февраль вел войну, посылая дождевые эскадрильи на головы горожан, метко целился по зимним усталым людям, которые все выше поднимали воротники, и все ниже надвигали шляпы. Ветер сиреной противовоздушной обороны завывал в трубах. Но Кёнсу мало заботила война погоды против человечества, потому что внутри него воцарилось перемирие. Кай без лишних разговоров принял условия игры. Они встречались в пабе по средам и субботам. Ужинали. Потом шли к Кёнсу. После Кай уходил. Су считал это определенным жестом с его стороны, напоминающем, что их отношения – не более чем удобная сделка.

***

Они традиционно встретились в «The Old Wellington». В это вечер на ужин была жареная курица с овощами. Кай аппетитно ел, запивая элем, взглянул на погруженного в чтение Су и с ухмылкой прокомментировал: – Если ты не будешь есть, то станешь таким же высушенным, как эта треска. – Она гипсовая, – машинально отметил Су, правя статью, а затем перехватил неодобрительный взгляд, и подцепил вилкой ломтик картошки. – Видишь, я ем. Он начал жевать уже остывшую картошку, но спазм сжал горло – тот взгляд, которым Кай смотрел на него, был таким нежным. Он закашлялся. – Что? – обеспокоенно спросил Кай. Кёнсу помотал головой: – Все в порядке, мой мальчик. «Мой мальчик». Эти слова вылетели сами. И они несли в себе опасность. Как только он произнес их – все сразу стало сложно. Они означали, что эти встречи больше не будоражащее приключение, ни к чему не обязывающее. Кёнсу осознал: вот здесь и сейчас все стало иначе. Возможно, это было глупо и не вовремя, возможно, Су не имел на это права, но он остро захотел сказать это Каю тут и сейчас: «Ты много для меня значишь». Он накрыл руку Кая ладонью. Тот просиял улыбкой в ответ. – Знаешь, я… – Я не помешаю? – раздался голос над его головой. Су поднял глаза – профессор О стоял перед ним, широко улыбаясь. Кёнсу отдернул руку. – Се, рад тебя видеть! Что ты делаешь тут? – Мне посоветовали это местечко, – ответил О, переводя взгляд на Кая. В его голосе послышался неприкрытый интерес. – А вы?... – Это… – замялся Кёнсу, чувствуя, как его щеки начинают гореть. – Это… Улыбка Кая померкла. – Я пришел к профессору за консультацией, – в его голосе послышалась легкая издевка. – И уже услышал, что хотел. Мне пора. Всего доброго. Кай рывком встал, чуть не перевернув тарелку. «Он ведет себя слишком очевидно», – пронеслось в голове у Кёнсу. Ладони стали липкими. Се далеко не дурак. Он все понял. Неужели ему снова придется проходить через это? Шепотки за спиной, скрытое презрение. Кёнсу сбежал из Лондона, но история повторялась. О скупо улыбнулся, пропуская парня, тотчас присаживаясь не его место, уже взмахивая рукой для заказа. – Всего доброго! Я присяду? В другом конце паба громко хлопнула дверь. Су вздрогнул, но нацепил на лицо любезную улыбку. – Да, конечно. Он стал собирать записи – листы были разложены по всему столу. Се взял один в руки, пробежался взглядом, чуть наклонив голову. Затем пожевал губу, нахмурившись, и наконец расплылся в улыбке. Кёнсу наблюдал за ним краем глаза. Профессор О переехал сюда из Ричмонда. Если сказать честно, Су всегда привлекал такой типаж мужчин. Длинноногий, поджарый, с широкими плечами и тонкой талией. Немногословный, собранный, с проницательным умом. Студентки его просто обожали. Кёнсу краем уха слышал слухи о его многочисленных любовных похождениях. – Это твоя новая работа? Я слышал, что ты изучаешь вопрос машинного интеллекта, но не думал, что это может так быстро дать реальные результаты. Кёнсу смущенно улыбнулся. – Знаешь, мне пора идти… Се отложил в сторону записи, отпил немного принесенного виски. – У тебя тут ошибка в расчетах…Это займет буквально пару минут. – Этого не может быть. – Смотри… Кёнсу даже не заметил, как небольшое объяснение переросло в легкий спор, а затем дружескую беседу. Се оказался хорошим собеседником: они, казалось, обсудили не только научные проблемы, но и все университетские сплетни. О Лондоне Се тактично не вспоминал, и Кёнсу был ему благодарен за это. Время давно перевалило за полночь и они нехотя прервали разговор, подкрепленный не одной пинтой пива, потому что паб закрывался. Кёнсу должен был признать, что уже давно так не наслаждался разговором. Они вышли на пустую улицу. Подморозило. Мостовая была покрыта прозрачной слюдой хрупкого льда, и Се, повернувшись, чтобы попрощаться, неловко поскользнулся и упал навзничь. Кёнсу бросился ему на помощь. Се встал, опираясь на его плечо, и со смехом проговорил: – Наверное, последняя пинта была плохой идеей, – и тотчас скривился от боли. – Кажется, я подвернул ногу. – Нам стоит найти такси, – сказал Су, выискивая взглядом машины, но улица была пуста. Он разочарованно вздохнул. – Я живу недалеко. Помоги коллеге, Кёнсу, – попросил О. – Не хочу мерзнуть тут в одиночестве, пока ты будешь искать. Он вытянул вперед руку, показывая направление. Су обнял его за талию, придерживая, и они поковыляли к дому Се. Лестница была узкой, а профессор О удивительно тяжелым для своего внешнего вида. Они еле поднялись на площадку второго этажа. Се неловко выудил ключи, и Кёнсу помог ему войти. Се вспыхнул благодарной улыбкой: – Без тебя бы я не справился. Эта близость смущала – О все еще опирался на него, не спеша размыкать невольные объятья. Он посмотрел на Су чуть затуманенным взглядом, а затем шепнул: – Я хотел сделать это с первого дня, как увидел тебя. И прижался к его губам поцелуем. Кёнсу был ошеломлен. Чувствуя его растерянность, О стал настойчивей, и Кёнсу ответил на поцелуй – жадный и умелый. Он ощутил, как жаркая волна стала подниматься внутри, когда Се провел пальцами по его волосам, задевая чувствительное местечко на затылке, поглаживая пальцами шею. Но в тот миг, когда он уже был почти готов отдаться захватившей его страсти, перед глазами возникло лицо Кая. «Черт». Кёнсу оттолкнул О: – Это ошибка, Се. Мне нужно идти. Разочарование. Вина. Вот те слова, которые приходили на ум. Он шел по ночной улице – асфальт блестел, будто покрытый лаком, и все тер губы платком, пытаясь стереть следы поцелуя. Тер так сильно, что пошла кровь.

***

Кёнсу вздрогнул от неожиданности. Звонок входной двери затрещал сердитой сорокой. На пороге стоял Кай – взъерошенный, пытающийся сдержаться – на его лице кривилась улыбка, но глаза потемнели от гнева. – Где ты был? И зашел, не ожидая приглашения, рванул пальто – одна пуговица отлетела, закатившись в угол, швырнул на вешалку – оно повисло грудой. Прошел в гостиную, оттеснив Су, на ходу приглаживая волосы – они, чуть влажные от измороси, завивались на концах. Заговорил глухо, кусая губы: – Я ждал тебя у дома все это время. Ты трахался с ним, да? – Оставь этот вульгарный тон для своих шлюшек с Оксфорд-стрит, – резко ответил Кёнсу. Кай злобно пнул диван: – Раньше тебе это нравилось... Чего ты хочешь, чтобы я тут изображал из себя джентльмена? Типа был как твой дружок? По-всякому с ним, да? Он тебя выебал или ты его? А? Отвечай, блядь! Кёнсу ударил его. Наотмашь, не сдерживая силу, с наслаждением. Ярость, растекшаяся внутри, жгла не хуже кислоты. Он прошипел: – Заткнись, если не знаешь, о чем говоришь. Кай прикоснулся к щеке – на скуле наливалась краснота, которая (Су это знал) через день перейдет в синяк – но не поморщился даже, только презрительно скривил губы: – Ты весь такой красивый, весь такой умный, но, блядь, ничего не понимаешь! – Так скажи мне, недалекому, – с нажимом проговорил Су. Кай закрыл лицо руками, медленно выдыхая, а затем посмотрел в глаза Су и произнес с горечью: – Не делай вид, что между нами все было нормально. – А разве было ненормально? – спросил Кёнсу, ощущая, как холодеет внутри. – Не смей делать вид, что ты не понимаешь! – Кай снова начал заводиться. – Между нами просто перепих? Да? Скажи мне это сейчас, чтобы я знал, – он на миг замолчал, а потом расхохотался. – Черт, какой я кретин. Ты ведь даже ни разу не предложил мне у тебя остаться. Он развернулся, намереваясь уйти, но Кёнсу схватил его за руку, рывком потянув на себя. Они чуть не столкнулись лбами. Лицо Кая было так близко – в глазах его стыла обида, губы были сжаты. – Не уходи. Кай упрямо качнул головой. «Нет». – Я прошу тебя, не уходи. Ты не знаешь и четверти того, что я чувствую к тебе. Голос его звучал хрипло. Кай молчал. Кёнсу зажмурился – не хотел запомнить последним то, как он уходит. Ему показалось, что он стоял так целую вечность. А потом он ощутил прикосновение ладони к щеке. И, испугавшись, что это всего лишь прощание, схватился за чужое запястье, не давая отнять руки. Под пальцами тонко бился пульс – в унисон с его собственным.