Там, где звезды срываются в бездну

Мир разлетается на осколки, когда я вижу ее. Это длится всего мгновение, но за него я успеваю прожить целую жизнь. Ощутить, как из-под ног уходит земля, из легких выходит воздух, а сил сделать новый вдох не хватает. Кажется, в этот миг я готова сорваться с места и броситься на край света, лишь бы задержаться в этой секунде, не задумываясь, поддаваясь лишь неведомой силе. Но, конечно же, я остаюсь на месте, прикованная к нему тяжестью разума, все еще чувствуя, как вселенная вокруг приобретает совершенно неясные, незнакомые мне очертания. Она исчезает из поля зрения так же стремительно, как и появилась, и, кажется, я даже не помню лица — смазанные черты, пятно светлых волос, размытые пятна цветов одежды. А во мне все переворачивается, и не хватает сил даже на то, чтобы разозлиться — самое естественное для меня в непонятной ситуации. Знаю, это произойдет позже, когда мир вернется в свою колею, время обретет свой ход, а легкие снова смогут заполниться воздухом. Но прежде проходит целая вечность, а я все еще готова броситься вперед по узкой асфальтированной дорожке, чтобы этот безумный порыв повторился и открыл мне хотя бы толику правды. Однако когда я делаю шаг, все рассеивается. Реальность обрушивается на меня всеми звуками, красками, запахами и движениями, и я замираю, не в силах справиться с этим безумным потоком жизни. Звуки проезжающих машин, оживленные голоса, щебет птиц и отзвуки музыки; рокот кофе-машины из ближайшего заведения и пронзительный плач ребенка, отдаляющийся звонок чьего-то телефона и скрежет велосипедной цепи. Пытаюсь отдышаться. Влажный воздух заполняет легкие, я жадно хватаю его ртом, и можно подумать, я впервые в жизни получила возможность так глубоко вдохнуть. Прохлада обжигает горло, и проходит несколько секунд, прежде чем я понимаю, что это может обернуться простудой. Мне приходится сделать огромное усилие, чтобы заставить себя идти дальше, однако хватает меня лишь на несколько шагов. Мужчина с большим лабрадором на поводке цепляет меня плечом, что-то ворчит о зеваках и бездельниках, а я пошатываюсь, едва удерживаю равновесие. Голова идет кругом, а в пересохшем горле образовывается неприятный ком. Впервые в жизни я чувствую себя настолько слабой. Впервые в жизни я не в силах с этим справиться. И впервые я не могу разглядеть необходимость брать себя в руки и двигаться вперед — разум скрыла неясная пелена. Непроизвольно всматриваюсь в толпу, и когда среди монотонной массы маячит светловолосая макушка: волосы рассыпались по плечам, вьются на концах, я задерживаю дыхание. Незнакомая женщина приближается, толпа расходится перед держащим ее за руку малышом, и мое сердце падает. Я тут же забываю об этой фикции, мысли снова возвращаются к тому, что заставило меня остановиться посреди дороги, забыв о том, куда я направлялась и заставить сердце пропускать удары. Но разум пуст. Мысли пусты. А я, наконец, начинаю злиться. Это и придает сил, и помогает справиться с головокружением, и напоминает, что моей целью были магазины в конце улицы — дневная прогулка по незнакомому городу и поиски полезных мест. Ведь теперь мне здесь жить. «Слишком много стрессов», — какое объяснение может быть проще и логичнее, как не это? Ведь я не собиралась тащить в свою новую жизнь ворох проблем и переживаний из прошлой, но забыться полностью невозможно. И уйти от прошлого значительно проще, чем уйти от самой себя. Прежде чем это случится, пройдет много месяцев, а, возможно, и лет, но если первый шаг сделан, можно считать, что начало положено. И я вздыхаю. Лишь на миг прикрываю глаза и делаю, пожалуй, последний неосознанный шаг за сегодняшний день — в сторону кофейни, хотя уже давно перевалило за полдень, а я месяцами выбивала из себя привычку пить кофе когда-либо, кроме раннего утра. Запах жаренных зерен еще больше проясняет ум, и на какое-то время я забываю о светлых волосах и чем-то неуловимо знакомом в чужом лице, за которым так и хочется бежать на край света.

***

На ярком экране три пропущенных звонка от Роана и ноль входящих сообщений. Я ничуть не жалею, что не взяла телефон с собой, и жалею, что оставила свои контакты единственному человеку из своей прошлой жизни. Несколько секунд безмолвно смотрю на его имя, после чего решительно очищаю список непринятых звонков и отключаю экран. В горле появляется неприятный ком; он становится больше, затрудняет дыхание, вызывает сдавленность в груди, заставляет замереть посреди холла, прикрыть глаза. Дышать тяжело, больно, но я упорно делаю вдох за вдохом — воздух прорывается сквозь горло, попадает в легкие, обжигает их, отдается тошнотой и слабостью во всем теле. Оно упорно не желает расслабляться, руки дрожат, а кончики пальцев словно ледышки. Я думаю о солнечном дне, о горных вершинах и согревающем чае; думаю о расставленных по комнате свечах с ароматом трав и мягком меховом покрывале. О чистых, не увешанных ни картинами, ни плакатами, ни глупыми безделушками стенах, которые так и кричат о новизне и неузнаваемости. И возможности заполнить все снова, самостоятельно и с чистого листа — ведь это моя главная цель на ближайшие месяцы. А когда бы я не добивалась своего? Я ожидаю увидеть блики огней, что, подобно мириадам светлячков, мерцают у моих ног, но когда открываю глаза — перед ними лишь полоска желтого света. Тишина неподдельная, не созданная толстым стеклом и бетонными стенами; она такая, какой должна быть пропитана ночь и такая, какую я постепенно пытаюсь впустить в свою душу. За окном фонарь, узкая дорога и несколько припаркованных на ночь автомобилей. Разлапистые ветви старых деревьев и покрытый густым кустарником склон, а где-то там, за пеленой темноты, могучие деревья густых лесов и заснеженные вершины гор. Снова закрываю глаза, и на этот раз чувствую, как дыхание выравнивается, и пусть сердечный ритм все еще не замедляется, ощущаю, как шар в грудной клетке постепенно сдувается, как перестают дрожать руки. Остается лишь согреть пальцы теплыми боками чашки, а тело — сладковатым пряным напитком. «Все будет хорошо», — и я действительно снова почти уверена в этом. Здесь, в окружении леса, не может быть иначе. Я ставлю на плиту чайник, и на новой блестящей поверхности вырисовывается мое нечеткое отражение. Взгляд задерживается на собственных размытых чертах, и я засматриваюсь на причудливую игру тусклого света: можно подумать, что по моим вискам и скулам расплывается черная краска. А еще миг, и в сознании смутно знакомое лицо. Всего лишь вспышкой, всего на долю секунды, и снова я не могу ухватиться сознанием за черты. Воображение вырисовывает лишь светлые волосы, светлую кожу и что-то еще — неуловимое, но до боли важное. Кажется, я снова готова задрожать, а легкие замирают, не в силах принять новую порцию воздуха. Спасительный свист чайника приводит в себя, заставляет захватить столько воздуха, что я едва не закашливаюсь, но пальцы уверенно выключают огонь, а нос улавливают успокаивающий запах мелиссы и лимонника. И где-то там, на краю сознания, снова замирает это безумное утреннее наваждение, которому, пожалуй, только там и место — на границе реальности и выдумки, которую я всегда считала глупой и бесполезной.

***

Второй раз я замечаю ее в парке. В глубине старинного древесного царства, где вековые дубы и буки тянут свои могучие ветви к небу, где тропинки скрываются в густой листве папоротника, а редкие прохожие теряются среди вездесущей зелени. Несколько старых скамеек укрыты от взглядов кустарниками, прячутся вдали от проходимых дорожек, и где-то там, среди замерших в отсутствии ветра листьев, я вижу светловолосую макушку. Сердцу не нужно времени, дабы понять, что подобное видение уже однажды растворилось передо мной в толпе, а после на миг замереть, чтобы продолжить биение с безумной скоростью. На этот раз она не исчезает надолго, лишь на секунды скрывается за широкими кустами. А после снова выныривает, и я могу видеть спутанные, небрежно заколотые волосы, невысокий, достаточно широкий лоб и опущенные веки. Она смотрит куда-то вниз, ее лицо одновременно расслабленно и сосредоточенно, и пусть я не вижу губ, не сомневаюсь, что они сжаты в тонкую линию. Ее лицо снова возникает перед моими глазами, и пусть воссоздание каждой черты из пустоты кажется полным безумием, я старательно прорисовываю в мыслях загадочный образ. Проходят считанные секунды, а я ловлю себя на желании улыбаться, ощущении чего-то невозможного и тотального непонимания этой мгновенной вспышки. Позже я буду чувствовать себя безумной, корить за очередной необъяснимый порыв. Но сейчас могу лишь стоять среди асфальтированной дорожки, ведущей в глубину старого парка, и наблюдать за движениями незнакомой девушки. В этот момент мне кажется, что я уже это видела — не то светлые волосы на канве всепоглощающей зелени, не то нахмуренные брови, отражающие напряженный мыслительный процесс. И где-то там, в районе моего солнечного сплетения зарождается дрожь. Она кажется одновременно новой, но и отдаленно знакомой, и в тот же миг хочется сорваться с места. Не то продолжить вечернюю пробежку, не то ринуться к незнакомке, не имея на то никаких весомых причин. Мне приходится тряхнуть головой, прикрыть глаза, собрать все свои силы, чтобы воззвать к разуму. Я всегда считала, что их достаточно, чтобы справиться со всем на свете, но этот простой рывок кажется едва ли не невозможным, и у меня снова не достает злости на собственную беспомощность. Лицо в сознании снова расплывается, становится смутным, а когда я открываю глаза, картинка перед ними кажется совсем нечеткой. Я едва не спотыкаюсь на месте, хотя никогда не отличалась неповоротливостью, и спешу ретироваться в сторону, чтобы уступить дорогу проезжающим мимо велосипедистам. Это позволяет отделаться от наваждения, частично прийти в себя и выдохнуть. Воздуха в легких скопилось слишком много, и теперь голова идет кругом. И все же я почти заставляю себя продолжить пробежку. Глупо, совершенно неправильно поддаваться порывам такого рода: я знаю, всему виной стресс последних месяцев, морока с переездом и решительное желание отказаться от антидепрессантов. Быть может, Роан прав, и мне не следовало делать это настолько резко, но едва ли я сойду с выбранного мною пути — леса, свежего воздуха, регулярных пробежек, травяного чая и голых стен нового жилья. Сумерки только-только проклевываются сквозь листву, закатные лучи все еще падают на широкие стволы, но постепенно гаснут и мир вокруг обретает вечернюю серость. Наверное, я простояла здесь целую вечность, то пялясь на скрытую от всего мира незнакомку, то заглядывая в собственную душу. Выступивший на открытых плечах и голенях пот остыл, я чувствую первый прилив вечерней прохлады и заставляю себя отвернуться от скамеек. Завершу пробежку в людной части парка. Обещаю себе, что это последний взгляд в сторону незнакомки, и когда пытаюсь высмотреть среди вдруг потускневших веток светлые волосы, отмечаю лишь лиственную бездну. Девушка исчезла, а вместе с ней испарилось и то странное зародившееся во мне чувство внутренней дрожи. «И после этого я буду утверждать, что у меня не поехала крыша?» Пожалуй, что не буду: удаляющаяся по одной из тропинок фигура держит под мышкой большую папку, а заходящее солнце разводит золотой пожар в спутанных светлых волосах. И на этот раз мне даже удается остаться в своем уме, сделать глубокий вдох и тряхнуть головой. Я тешу себя мыслью о том, что не страдаю галлюцинациями, срываюсь с места и бегу в противоположную от незнакомки сторону, чувствуя, как от напрягшихся мышц по телу растекается удовольствие. В ушах звучит ветер, а где-то в мыслях все же прячется ее образ, и почему-то он кажется похожим на солнце.

Интермедия

Черные пятна перед глазами застилают все. Едкая жидкость с металлическим запахом стекает по виску, по щеке, попадает на губы. С удивлением обнаруживаю во рту солоноватый привкус, который слишком трудно с чем-либо спутать: кровь. Хочется смахнуть отвратительную субстанцию, сплюнуть, очистить лицо от этой дряни, но руки заняты. Не сразу соображаю, что моя ладонь сжимает рукоять меча, ставит блоки сама по себе, тело поддается неизвестным порывам, уворачиваясь от неизвестной напасти. Только через миг понимаю, что я только что избежала смерти, что на меня неслись с атакой, явно намереваясь лишить жизни. Еще одно движение рукой — неимоверно быстрое, мастерское, и у моих ног оказывается тело. Наконец удается стереть с лица черную жидкостью с едким запахом крови, осмотреться. На это у меня лишь пара секунд: я слышу приближающиеся шаги, лязг оружия, и неведомая сила мне подсказывает, что я должна укрыться. Большое нагромождение металлических обломков, камней и другого мусора размером с добротный двухэтажный дом; спрятаться за каменной глыбой — дело нескольких секунд. А после затаиться. Ждать, отмеряя удары сердца. Наспех перевязать вдруг давшую о себе знать рану на запястье, снова избавиться от раздражающих капель черной жидкости. Лишь на долю секунды замечаю, как она же просачивается сквозь повязку на ране, но времени на размышления нет. Снова неизвестный порыв заставляет меня действовать так, как я никогда не умела: уклониться от удара, нанести собственный, поставить блок, вдруг обнаружив за спиной еще одного противника. И едва осознавать, что мое тело больше не принадлежит мне. Его захватил меч в одной руке, непонятно откуда появившийся кинжал во второй, и вот, из горла девчонки напротив меня хлещет кровь. Лишь через миг понимаю, что она намного младше меня; а ее тело уже безвольно падает в пыль, под ним расплывается черная лужа. Кровь черная, как ночь — такая же и у меня. «Что же за хрень?» Как погибает второй противник, толком не осознаю. Перед глазами все смазывается, дыхание уходит из легких, и вот, я стою среди очередной груды мусора, рядом с исписанной граффити стеной, а меня окружает непроницаемая тишина. В ушах больше нет отголосков ударов стали о сталь, нет боевого крика — неужели где-то может быть так тихо? Но сил пытаться понять, что происходит, нет. Ничего нет. Лишь понимаю, что глаза все еще частично застилает пелена черной крови, и, кажется, моей собственной. Рука пульсирует от пекучей боли, и где-то вдалеке разносится нескладный рев. Удар. Второй. Третий. Возглас. Бьют барабаны. — Хэда! Новая хэда! Напряжение доходит до предела, и внезапно я начинаю задыхаться. Откуда, черт возьми, столько крови?